МУР 1951 (СИ), стр. 41

Мальцев медленно отпил глоток горячего чая, аккуратно опустил стакан на блюдце и перевел тяжелый, выцветший взгляд на Веру Шестакову:

— Что скажет надзор?

Вера шагнула вперед, положив перед прокурором свою папку:

— В материалах дела нет ни одного признака состава преступления, предусмотренного статьей пятьдесят восемь Уголовного кодекса. Зато налицо признаки статьи сто тридцать шестой — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, совершенное с особой жестокостью. Изъятые вещественные доказательства — в частности, хирургические ножницы с инвентарным клеймом завода «Красногвардеец» и образцы химических веществ с мест нападений — прямо указывают на специфический профессиональный навык преступника. Забирать дело в МГБ сейчас — значит похоронить реальный розыск под грифом секретности.

Бородин ядовито скривился:

— Выгораживаете своего протеже, Шестакова? Ваш отец, конечно, заслуженный профессор, но не забывайте, где вы находитесь!

И тут тишину разорвал звук, от которого вздрогнули даже тяжелые портьеры.

Майор Крид шагнул к столу и с чудовищной, сокрушительной силой обрушил свой пудовый кулак на полированную дубовую столешницу.

БАМ!

Бронзовый чернильный прибор подпрыгнул на полвершка. Графин с водой отозвался тонким, испуганным звоном. На вековом дубовом сукне под костяшками майора осталась заметная вмятина.

— Хватит трепаться, чекист! — рявкнул Крид.

В этом крике не было партийной истерики или чиновничьего визга — это был рев командира штурмовой роты, перекрывающий грохот тяжелой артиллерии. Подполковник Бородин от неожиданности покачнулся, отступив на шаг, а его адъютант за дверью выронил карандаш.

— В сорок первом под Волоколамском вы тоже в каждом овраге диверсантов искали! — Крид навис над столом, и его светлые глаза горели бешеным пламенем. — Пока сибирские полки насмерть в снегу лежали, вы в тылу ловили тех, кто громко плакал! Ты кого сейчас пугать вздумал? Платонова? Который под Кенигсбергом доты зубами рвал? Или Громова, у которого в теле три немецких осколка до сих пор гуляют⁈

Майор ткнул тяжелым пальцем прямо в лицо опешившему Бородину:

— Ты заберешь это дело, закроешь в сейф, арестуешь двадцать ни в чем не повинных врачей для красивого отчета товарищу Сталину. А этот зверь завтра ночью выйдет на охоту снова! Он перережет горло очередной девчонке прямо у стен Кремля, и кровь ее будет на твоих чистеньких манжетах! Я тебе этого сделать не позволю, подполковник. Слишком много чести.

Крид повернулся к государственному советнику Мальцеву:

— Семен Романович. Вы меня знаете десять лет. С сорок первого года, с обороны Москвы. Я пустых слов на ветер не бросаю. Группа Платонова работает под моей личной командой и под мою персональную ответственность. Срок — сорок часов. Если через сорок часов труп душегуба или он сам в наручниках не будет стоять перед вашим столом — снимете с меня погоны и лично подпишете ордер на мой арест. Но дело останется в МУРе.

В огромном кабинете повисла мертвая, оцепеневшая тишина. Слышно было лишь, как за окном тяжело шумит снегоуборочная машина на Кузнецком.

Старый прокурор Мальцев долго, не моргая, смотрел на неподвижного, каменного Крида. Затем перевел взгляд на папку Шестаковой, на сжатые кулаки Платонова и, наконец, на застывшего с перекошенным лицом Бородина.

Старик медленно снял очки, протер их краем бархатной салфетки и положил ладонь на дело МУРа.

— Постановление Особого совещания составлено с процессуальными нарушениями, — сухо, скрипучим старческим голосом произнес Мальцев. — Санкцию прокурора города на изъятие материалов я не давал. И не дам. Производство остается за Московским уголовным розыском и районной прокуратурой.

Прокурор поднял тяжелый взгляд на подполковника госбезопасности:

— Товарищ Бородин, ваше присутствие здесь более не требуется. Ступайте на Лубянку и доложите своему руководству: закон в городе Москве действует для всех одинаково. Честь имею.

Бородин побледнел так, что стал похож на покойника. Желваки на его висках бешено задергались. Чекист молча сгреб со стола свой опечатанный пакет, круто развернулся на начищенных каблуках и, не прощаясь, вылетел из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дубовую дверь. Следом за ним мышью выскользнул перепуганный адъютант.

Мальцев тяжело вздохнул, пододвинул к себе остывший чай и посмотрел на сыщиков поверх очков:

— Сорок часов, Виктор Иванович. Ни минутой больше. Если этот зверь положит еще одну душу — я вас спасти уже не смогу. Ни тебя, ни Платонова, ни Веру. Ступайте.

Когда они спустились на заснеженный Кузнецкий Мост, Грач с упоением затянулся папиросой, выпустив в морозное небо целое облако сизого дыма:

— Ну, майор… Ну, батя… Я думал, чекист прямо там, у Вышинского под носом, инфаркт словит. Удар по столу — и вся Лубянка строем пошла до самого кремлевского проезда!

— Рано радуешься, капитан, — глухо осадил его Крид, запахивая шинель. — Мальцев дал нам время, но Бородин этой оплеухи не забудет. Они выставят за нами наружку. С этой секунды у вас нет права даже на перекур. Платонов!

— Я, товарищ майор, — отозвался Алексей.

— Бери девчонку, бери Грача — и выворачивайте Знаменку наизнанку. Найдите мне этого закройщика. Живым или мертвым. Шагом марш!

В промерзшем нутре служебного «газика» стоял такой трескучий колотун, что пар изо рта оседал на брезентовом верхе колючим белым инеем. Сержант за рулем старательно крутил баранку, выбираясь из забитого сугробами переулка к Неглинной, а на заднем сиденье царила гробовая, тяжелая тишина.

Костя Громов дышал в шерстяные варежки, с наслаждением вспоминая недавний грохот майорского кулака по прокурорскому дубу:

— Нет, вы как хотите, граждане юристы, а Крид у нас — чистый танк КВ-1. Прет по целине, башней не крутит, стволом дорогу расчищает. Видали, как подполковник этот важный с лица сбледнул? Будто его не чаем напоили, а стакан теплой касторки в глотку опрокинули. Только вот скажи мне на милость, Леха, куда мы теперь путь держим? На Знаменку? В особняк к светилу медицины стучаться? Здравствуйте, мол, Арнольд Моисеевич, покажите ваши золотые ручки, не пахнет ли от них карболкой и девичьими слезами? Он же нас с порога прогонит веником, да еще комендантский патруль вызовет.

— Не вызовет, — отозвался Алексей, глядя на проплывающие мимо витрины ЦУМа, заклеенные крест-накрест бумажными полосами от давней привычки к светомаскировке. — Но и в дом нас никто запросто так не пустит. Особняк ведомственный, охрана совминовская. Чтобы туда с обыском сунуться, нужна улика покрепче одной пары ножниц с завода. Нужен факт задержания с поличным.

— А где ты это поточное производство поймаешь? — сердито буркнул капитан, разминая затекшую в гипсе ногу. — Москва — не деревня на пять дворов. Этот упырь может неделю сидеть в своем кабинете, листать немецкие анатомические атласы и кушать бутерброды с паюсной икрой, пока у нас сорок часов не сгорят до тла.

— Он не станет ждать неделю, — внезапно нарушила молчание Вера Шестакова.

Девушка сидела рядом с Платоновым, плотно запахнув воротник пальто, и щеки ее пылали лихорадочным румянцем. Взгляд следовательницы был устремлен прямо перед собой, в мутное, заиндевевшее стекло перегородки.

— Он сорвался в Сокольниках, — заговорила Вера, и в ее голосе звенела упрямая, математически выверенная логика. — Нападение на Катю Лаврову сорвалось из-за собаки. Зверь остался голодным. Ритуал сломан: пара не собрана, волосы не срезаны, тело не уложено. Для такого больного рассудка незавершенное действие — это мука, зуд, который невозможно заглушить никакими таблетками. Он выйдет на улицу сегодня же. Самое позднее — завтра вечером.

— Выйдет-то выйдет, — развел руками Грач. — Да только к какому забору нам бежать? К филиалу на Пушкинской? К училищу? Или на Шаболовку, караулить всех балерин разом? Нас трое калек на весь город!

— Бежать никуда не нужно, — Вера повернулась к Алексею, и в ее глазах вспыхнул такой решительный, отчаянный огонь, что опер мгновенно напрягся. — Нужно заставить его прийти туда, где мы будем его ждать. Нужна приманка. Подсадная утка.