Военная АльтерНатива (СИ), стр. 39
Но, положа руку на сердце, я тоже об этом не думал, и особенно не думал, когда уже из Петроград обратно во Владимир ехал. Ну тут уже просто думать было уже не о чем: проблема с властью как-то сама собой рассосалась. Не совсем уж сама собой, но я честно не хотел, оно на самом деле так «само получилось»…
Вообще-то я именно «политикой» не собирался заниматься, и на самом деле очень старался в нее не влезать. И даже ей не интересовался особо, так что о разных «политических течениях» имел самое смутное представление. Кое-что я, конечно же, о политике знал — обращая внимание на знакомые мне по «первому рождению» фамилии. Например, я знал, что в четырнадцатом, сращу после начала войны, партию большевиков запретили, и депутатов от этой партии в Думе вып… выпилили, просто арестовав их всех поголовно за то, что Ленин публично провозгласил целью партии добиться поражения России в войне с Германией. Еще я знал названия некоторый партий из числа участников этой Думы, но какие у этих партий были программы и чего они хотели сделать, я вообще не знал. Мне это вообще было неинтересно, да и дел было столько, что отдельно еще и этим интересоваться было просто некогда.
Но когда царь отрекся, а дела у меня фактически закончились, поинтересоваться все же пришлось. Потому что да, военные царя, модно сказать, свергли, и тут же всякая шушера наперегонки бросилась «власть забирать»: через день после публикации царского манифеста Дума объявила о «чрезвычайном заседании», на котором там собирались «выбрать новое правительство», а еще какие-то другие, совсем не думские партии решили к власти приобщиться и объявили о формировании Петроградского Совета, который вроде бы тоже собирались провозгласить «новой властью в стране»…
И по этому поводу у меня состоялся разговор с начальником охраны заводов компании в Петрограде, где меня охранники спросили, что это за «советы» такие и как реагировать на заявки думцев. И кого нужно будет слушаться, а то вроде как слишком уж много начальников в России получается. Ну я и ответил, как сам считал:
— И те, и другие — просто самозванцы, причем и те, и другие сейчас готовят почву, чтобы срочно, путем диких уступок немцам, закончить войну, потеряв все, что армия завоевала. То есть и Советы эти, и Дума просто отправит коту под хвост жизни ваших товарищей, отданные за победу над германцами и австрияками, и вдобавок все они постараются как модно скорее и заводы наши под себя подгрести. Говорить они могу что угодно, обещать всякие блага народу и окончание войны на радость людям, но по сути они просто по-разному представляют себе способы продажи России иностранным банкирам, причем выручку от продажи они себе забрать хотят, а вот все убытки на Россию возложить…
И говорил я это совершенно искренне, потому что историю я все же в школе довольно неплохо учил. Но ведь я и социопсихологию учил, нор должных выводов из собственных знаний не сделал. А ведь говорить такое не просто солдатам, а получившим воинские награды на этой войне, потерявшим в боях своих друзей и совершено уверенным в правоте дела, за которое они воевали…
В общем, пятнадцатого марта, когда в Таврическом дворце началось заседание Петроградского Совета, к нему (ко дворцу то есть) подошли два батальона охранников компании и быстренько, не рассусоливая и особо беспокоясь за последствия, просто весь состав Совета расстреляли из автоматов. Поголовно, с контрольными выстрелами в голову. И на всякий случай проинформировали «прогрессивную общественность», что «любые попытки со стороны Думы узурпировать власть» закончатся точно так же. А на следующее утро отряды ораны просто прошлись по городским пекарням, а после обстоятельных бесед с теми пекарями, которые себе не смогли купить муки для выпечки хлеба, и по городским мукомолам — и вдруг в городе появился и хлеб, и народ буянить что-то перестал. Хотя бы потому, что в газетах городских (и на все столбах) появилось извещение о том, что любые демонстрации за или против чего угодно будут точно так же «молча растериваться безжалостно», а еще несколько дней отряды охраны «проводили в городе дополнительную зачистку».
К чести городской полиции нудно заметить, что полицейские все же «безобразий не допускали»: они отрядам охраны просто указывали, где живут отдельные думцы или просто «активные члены партий» и следили за тем, чтобы людей не расстреливали на пороге квартир, а аккуратно арестовывали и отправляли в полицейские участки «для дальнейшего разбирательства». И оказалось, что метод-то довольно действенный, по крайней мере в столице установилось определенное спокойствие, а в других городах «революция» даже не началась. Ну а когда семнадцатого в Петроград прибыл новый начальник Генштаба генерал Алексеев, я сообразил, что февральская (то есть уже мартовская) революция в стране вообще не произошла, и со спокойной совестью отправился восвояси.
А свояси, как я выяснил уже через день, отмены в России монархии вообще не заметили, во Владимире шла своя борьба, причем, как мне показалось, даже более напряженная, чем в столице. Вот только боролись в городе не за власть… в некотором смысле все же за власть, но тут смысл был совершенно иной: губернские власти глубоко осознали надвигающуюся на страну и губернию «продуктовую задницу», а еще они все же очень неплохо заметили результаты применения в поле тракторов. Правда, выводы они сделали, как мне кажется, не совсем верные: губернатор решил, что сама по себе «механическая пахоты» урожаи на треть повышает и устроил в деревнях буквально соревнование на предмет того, какая деревня в новую посевную больше земли «централизованно вспашет». В принципе-то идея выглядела неплохо, губернские агитировали мужиков «объединить землю, чтобы тракторам проще пахать было» — но губернатор Крейтон при этом даже не думал о том, что трактора компания братьев Салтыковых может для этого дела и не предоставить. Вообще у Владимира Николаевича часто возникали странные идеи — то есть сами по себе они были и неплохими, но вот с реализацией у него происходили обломы. Не всегда: например, учрежденный им фонд помощи солдатским вдовам и просто семьям служащих в армии солдат все же определенную помощь людям оказывал, а учрежденный им «дом призрения сирот» реально о потерявших родителей детях заботился. И он даже умудрился на такие дела деньги их губернского бюджета вытащить без ущерба прочим делам, но как он нынешние свои обещания собирается осуществить, я вообще не понимал. Ведь у губернии, насколько я знал, пахотных земель было около двух миллионов гектаров, а трактор за десять дней пахоты в состоянии максимум двести гектаров распахать. То есть чтобы все поля вспахать, нужно минимум десять тысяч тракторов, а к ним вдвое, а лучше втрое больше трактористов. Но завод пока в день тракторов мог хорошо если пару десятков тракторов изготовить, а с трактористами была вообще беда…
Мне о затее Владимира Николаевича с некоторой усмешкой сообщил Василий Михайлович, когда я в Москве на день задержался. Не ради того, чтобы в Москве что-то сделать или посмотреть на что, просто почему-то с билетами на поезда было очень напрядено и мне с трудом удалось достать билет вообще в вагон второго класса, отправляющийся их Москвы в десять вечера, ну а чтобы просто по улицам не валандаться, я к господину Салтыкову и забежал (вроде как на ужин). И мы с ним о многом поговори, хотя первый же его «комплимент» меня и удивил:
— Ну, Федька, теперь я сам вижу, что вся дурость из тебя вышла. То есть в науках ты все одно дураком остался, но не по природной дурости, а от недостатка знаний. А вот столь быстро сообразить, как в столице разом безобразия прекратить — за это тебя многие люди уважать стали, начиная с меня. Мы, конечно, никому рассказывать не станем, что это ты Державе нашей не дал с бунты свалиться, но… Я уж я дядей двоюродным поговорить успел, он как раз за новыми изделиями Дмитрия для госпиталей в Москву лично заехал, и он сказал… не прямо сказал, но намекнул, что в правительстве опять думают тебя орденом наградить, и дело лишь за тем, что там пока решают, каким именно.