Военная АльтерНатива (СИ), стр. 38
А дальше ничего и не было: февраль закончился, в три цеха уже подали электричество и там даже что-то делать уже начали. И я понадеялся, что «все будет хорошо» и вообще собрался уезжать обратно во Владимир. Но двенадцатого марта прогремела новость о том, что «цари отрекся», возникла какая-то непонятная новая власть — и тут я сделал одну серьезную ошибку. А может, наоборот,сделал доброе дело — но насколько оно окажется добрым и окажется ли таким вообще, было ну совершенно непонятно…
Глава 15
Если пропустить мелкие детали, то отречение царя случилось совершенно внезапно и неожиданно, но все эти мелкие детали (которые проявились уже постфактум) на самом деле просто в глаза бросались. Но глаза от них как-то очень ловко уворачивались и «никто не ожидал». Ну, кроме тех, кто все это дел тщательно подготовил — а такую подготовку обычно в газетах освещать не принято. И меня в случившемся удивило лишь то, что даже я — вроде бы как в некоторой степени «специалист» — упорно не замечал эту самую «подготовку». Так что я успокаивал себя тем, что и большая часть тех, кто реально «все готовил», тоже ничего не замечали, почти три месяца не замечали.
Потому что «знаки» появились еще в декабре, и основными «знаками» была периодическая пропажа хлеба в торговле. Понятно, что такими пропажами хлеботорговцы «намекали» царю на то, что было бы хорошо отменить «твердые цены», а власти (городские главным образом) ничего таким намекам не противопоставляли — но у них и возможностей практически не имелось для этого. Возможности были у армии, но Николай лично приказал войска в город не вводить и в процессы не вмешиваться — ну а причиной такого мудрого распоряжения стало то, что ближайшее его окружения очень приличные барыши с зерноторговцев получали и весьма «доходчиво» Николаю объясняли, какие неприятности постигнут страну, если он торговцев этих прижать задумает. Когда речь идет о миллионах, которые могут проплыть мимо собственного кармана, аргументы у людей получаются весьма убедительными — но, как я убедился чуть позже, почему-то убедительность эта ограничивалась исключительно столицей: в Москве, допустим, никаких перебоев в торговле вообще не наблюдалась, да и во всех городах, о которых я смог информацию собрать, вроде ничего подобного не случалось.
В принципе, то, что в других городах было с продуктами все спокойно, было понятно: в результате введенной правительством «продразверстки» хлеба в закрома Родины поступило почти вдвое больше, чем я прошлом году, а многие города именно «из казенных запасов» и кормилось. Далеко не полностью, конечно, но все же «казенная торговля» не давала возможности частнику там цены задирать — а вот в Петрограде и в Москве казенная как раз почти отсутствовала за ненадобностью: все же столицы, в них цены всегда были «более привлекательными» и наплыв частников там сам по себе в мирное время цены держал достаточно низкими. Но в мирное время у них и прибыли были довольно скромными (если считать тридцать-сорок процентов с оборота скромной величиной), а сейчас, в военное время, прибыли могли вырасти примерно в десять раз, и ради такого даже злейшие враги объединятся — и в Питере наступила продовольственная жопа. Но только там: в небольших городах и конкурирующих торговцев было меньше (обычно всего два-три), и даже при четырехстах процентах прибыль в абсолютной величине выглядела насколько скромно, что «потеря репутации» превышала возможные финансовые плюшки, а в Москве…
В Москве генерал-губернатор (он же — командующий восками Московского военного округа) генерал Морозовский просто приказал конфисковывать в пользу казны любые «хлебные заведения», которые будут препятствовать «свободной торговле хлебом». Причем не по губернии этот приказ был, а по военному округу, в которой входили двенадцать губерний, и местным хлеботорговцам вполне хватило парочки таких конфискаций, так что хлеб и в продаже почти всегда был, и цены на него оставались все же умеренными. Вот тут только слово «почти» все же было важным: все же избытка зерна в стране уж точно не наблюдалось и в некоторых городах губернии уже с конца ноября были введены хлебные карточки. Но и с ними было все несколько странно: в той же Костроме, по словам людей, с ситуацией действительно знакомых, за хлебом огромные «хвосты» выстраивались и его в городе явно не хватало — а вот в соседней Кинешме (то есть в той же губернии) моя «элетромельница», обеспечивающая мукой городские лапшичные, пончиковые и пельменную (в городе они все бели не «франчайзи», а «моей» собственностью) у мужиков вообще зерно со скидкой покупала.
С этими мельницами вообще все интересно получилось: уже в нескольких городах они полностью «ликвидировали» прежние паровые мельницы. Просто потому, что гарнцевый сбор на них был установлен в два фунта с пуда (против «традиционных» четырех), а еще любой мужик, обратившийся туда за помолом зерна для собственных нужд, мог еще за два фунта зерна все отруби, получающиеся при помоле, получить в виде «крупы», которой было очень удобно и дешево тех же кур кормить. Или мог просто тут же, на месте, эти отруби мельнице продать: деньги невеликие, но все же доход. А если учесть, что с пуда зерна отрубей получалось фунтов двенадцать (а если зерно очень хорошего качества, то и всего десять), то дело становилось довольно выгодным. Конечно, такие мельницы (их на Московском турбинном делали) и работать могли только там, где уже электростанции работали, но электростанций становилось все больше…
А еще во всех этих губерниях довольно заметно вниз поползли цены на мясо (уже начиная с декабря падать они стали): мужики глубоко осознали, что прокормить скотину они не смогут, а армия, закупками для которой как раз генерал-губернатор руководил в свое военном округе, мясо закупала исключительно «для прокорма солдат» и потребности ее оказались гораздо меньше, чем ожидали мужики. Хотя в Московском военном округе только тыловых и резервных частей было… в округе на службе находилось больше миллиона военнослужащих.
Так что проблема с прокормом населения только в столице раскручивалась: там народ просто зверел буквально на глазах. И люди (определенные люди) этого не заметить не смогли. А еще эти люди не смогли не заметить и того, что главнокомандующий (то есть тот де царь) периодически отдает совершенно идиотские приказы (причем поддерживаемые офицерами генштаба), а когда Николай поперся в Кенигсберг, где распорядился «немедленно начать штурм Данцига», терпение командиров действующей армии лопнуло. В Данциге-то ситуация была любому военному ясна: город, полностью окруженный, в котором заканчивались любые припасы, а новые подвозить туда стало абсолютно уже невозможно, безо всякого штурма должен был сдаться максимум в течение месяца — но царю хотелось «триумфа». А так как он периодически свою голову просто отключал, то и результат вышел вполне предсказуемый: когда он возвращался в Питер из Кенигсберга, группа товарищей (в основном состоящая из генералов, командующих дивизиями и армиями на фронте) его остановила в Нарве, завела в тихий уголок Ивангородской крепости — и там царь с радостью подписал отречение от имени себя и всех потенциальных «наследников престола». Причем радость он, как я думаю, испытал от того, что вообще живой остался: злые языки поговаривали, что манифест об отречении он подписывал, когда генерал Алексеев ему в морду пистолетом тыкал.
Ну что, оказывается и моя тутошняя деятельность сильно поспособствовало избавлению России от монархии: в руках у генерала Алексеева ведь был именно «мой» пистолет ПТ. Потому что армия еще в конце четырнадцатого на него официально перешла, причем главным образом потому, что патрон для него использовался тот же, что и в автоматах, и патронов было там просто море — так что мою причастность к победе революции было бы отрицать просто глупо. Так что повод погордиться у меня появился — но почему-то гордиться не получалось, и, по моим соображениям, не получалось потому, что «военные дело еще не закончили и вообще они не в ту сторону думали». Ну да, царя они отречься заставили, а вот что будет со страной дальше и кто в России править будет, они вообще не подумали!