Между смертью и смертью (СИ), стр. 3
«Когда-нибудь» — это когда с Велиаром сравняюсь. Ничего нереального в этом нет. Собственно, каждому игроку изначально предлагается не только сравняться с богами, но и превзойти их. Иначе для чего бы статус Господа Всемогущего придумали.
Так вот: когда я не только эфемера Велиара победю, но и догоню в развитии самого Велиара, дружба со стихиями у меня будет гораздо теснее. А пока — да, пока мне от щедрот Огня доступны лишь файерболы, простенькие щиты да слабенькие дождики. Хотя последние можно не только сверху на врага проливать, но и направлять в него горизонтально. Довольно быстро и кучно. Что аналогично выстрелу огненной картечью. И заодно я приобрел такую устойчивость к Огню, какой мне не дали бы и двадцать побед над противницами типа Амриот.
А дальше… Дальше у нас, к сожалению, все по нисходящей.
Электричество готово предоставить мне одну молнию в неделю. Такой силы, что она приведет в чувство самого горького пьянчугу. Тот мигом протрезвеет.
Растительная магия поможет выращивать цветочки в горшках на подоконнике. Но помилуйте — при моем образе жизни затруднительно таскать с собой подоконник!
Земля позволяет стоять на ней несколько тверже, чем среднему смертному.
Воздух дает право дышать им полной грудью…
Да — именно поэтому я ставил замечательную во всех отношениях способность лишь на третье место. Ее слабость заключалась как раз в грандиозности, для смертного неподъемной. Не виделось путей ни плодотворно пользоваться ею сразу, ни развить быстро. Стихийные маги не зря все специализированы…
Прочее лучше было бы вовсе не смотреть, чтобы не расстраиваться. Но я посмотрел. И не смог сдержать печального вздоха. Остальные способности не только имели слишком низкие показатели — они еще требовали для использования таких скиллов, которыми я пока не обладал. Например, чисто божественное качество, позволяющее присутствовать в нескольких местах одновременно, казалось совершенно бесполезным без возможности генерации собственных воплощений, даже неосязаемых. Не так давно я начал экспериментировать с фантомами, которыми можно обмануть противника в бою. Однако они даже близко не воплощения, пусть и способны существовать достаточно долго. Действовать могут лишь по заранее заданному алгоритму, обычно простейшему. Через них ничего не видно и не слышно.
Как организовать свое незримое присутствие где-либо, я вообще понятия не имел, хотя с этим прекрасно справлялась моя скрытая сущность. Впервые она переместила мое сознание в кабинет Генриха Каритекского еще тогда, когда я на пятнадцатом уровне был. Но у нее не спросишь, как она такое сотворила. И да — подслушивая беседу Генриха с Герхардом, я выпал из действительности казармы, в которой физически находился. Сперва вовсе думал, будто заснул. Вряд ли это похоже на полноценное раздвоение. Личность просто бросила тело и отправилась в самоволку.
Не исключено, что в будущем мне как-то удастся подтянуть муде к бороде, то бишь заставить взаимодействовать скрытую сущность с народившейся вездесущностью. Или впихнуть вездесущность в фантомов. Только задачки эти не для первоклассников. И даже не для студентов. С такими вещами вообще поосторожнее надо. А то еще ненароком сам себя развоплотишь. Или начнешь бесконечно делиться, как амеба…
Оторвавшись от созерцания статистики, я открыл карту и набросал приблизительный маршрут до Экситиума. Сильно не старался: позже, наверно, что-то изменить придется. Но пока сойдет… Больше в Срединном Пространстве делать было решительно нечего. Пора опять в медитацию. Во вторую долину. То есть сперва в ущелье…
Глава 2
Из Гинкмара мы выехали средь бела дня и с таким спокойствием, точно катили на ярмарку из деревни в город. Но оргойцы за границей действительно почти не следили, хотя проклятый лес формально принадлежал им. Они объявили территорию своей еще в правление прадедушки Генриха Каритекского, однако ничего не сделали для ее освоения. Их права никто не оспаривал, поскольку кому этот лес был нужен. А вторжение через него в Оргой крупной армией считалось такой авантюрой, что вражеские стратеги рассматривали сию возможность лишь для развлечения, уставая строить реалистичные военные планы.
Эльвейцы стерегли ту же границу несравненно лучше, страшась опасного соседа, который, по их мнению, был способен на все, в том числе и на марш-бросок через Гинкмар. И недаром. Прикажи Бальдур какому-нибудь Тарану сделать это, тот, пожалуй, сделал бы. Правда, потеряв по дороге добрую половину повозок, низкоуровневых солдат и маунтов, — но ему-то что? Тарана в Эльвейском королевстве до сих пор вспоминали с трепетом. И не переставали молиться о том, чтобы безбашенный полководец никогда не вышел из опалы.
Тарс уверял, что нам сильные и многочисленные эльвейские патрули совершенно не угрожают. Контрабандистов они пропускали беспрепятственно, памятуя о недавних тяжелых временах, когда торговцы с юга боялись возить товары в королевство из-за слишком активных боевых действий, а Оргой вовсе практиковал полную экономическую блокаду восточных держав. Разбойничий тракт был тогда одним из немногих исправно функционировавших каналов поставок оружия и продовольствия. Особенно последнего. В том числе гинкмарские крестьяне немало способствовали тому, чтобы многолетний строгий пост населения Эльвейса не перерос в голод.
Слова старшого вскоре подтвердились. Заметившая нас эльвейская конная полусотня подъехала к обозу лишь для веселых приветствий и легкого дружеского выпивона. За счет обоза, конечно, однако более контрабандистам не пришлось пожертвовать ничем. Гатан, Тейтус и я уплатили скромную въездную подать — по одному золотому. Тейтус, помнится, говорил, что в Мадуаре кое-где стоверстовые дорожные пошлины больше.
В ближайшем городке я попрощался с попутчиками и повернул на северо-восток. Сначала ехал по графствам и баронствам, не слишком пострадавшим от войны, и все же разница между ними и знакомыми мне цивилизованными землями Оргоя была разительной. Деревушки почти все меньше и беднее: наделы убогие, избы не такие справные. Замки феодалов нечасто могли похвастать стеной вокруг. Мощеные дороги вне городов сходили за диковинку. Зачастую и улицы в самих городах были не мощены, и в дожди раскисали так, что хоть по крышам домов скачи. А там, где об удобствах передвижения заботились, обычно использовали вместо булыжника или брусчатки деревянные торцы, и они после каждого сильного ливня всплывали на поверхность не поспевших в стоки потопных вод.
Постоялые дворы тоже проигрывали в сравнении с оргойскими, и даже тавернами вдоль Разбойничьего тракта. Однако недостаток комфорта и безопасности компенсировался сердечностью хозяев. Я и не предполагал, что заклеймившие меня позорной кличкой «тимойский душегуб» пропагандисты Хорингера окажут мне такую услугу: в Эльвейсе подобное прозвище стоило десятка наилучших рекомендаций. Великокняжеский титул вызывал неизменное почтение и у простолюдинов, и у дворян, и у сановников всех рангов. Он полностью покрывал мое преступное прошлое, дурного влияния которого я опасался. А необычный для лиц любого звания и происхождения экзотический статус свободного рыцаря, приобретенный благодаря Джейн, заменял мне родословную. И даже более того. С родословными — всякими, хоть тысячелетними, — народа всюду хватало. Свободные же рыцари в окружающем мире встречались реже королей.
Дополнительно мой имидж улучшала Весточка. В среде эльвейского дворянства существовала давняя традиция иметь вдобавок к большим и практичным питомцам маленьких и непрактичных: попугаев, горностаев, милых глупых обезьянок. Низы, как водится, подражали верхам и в меру возможностей придерживались той же моды. А ведь любое общество благосклонно относится к чужим, следующим его обычаям. Вроде они уже и не совсем чужие, а в чем-то свои. Завершающим штрихом к моему колоритному образу была раса и особое положение в ней. Мало того, что проклятый, так еще и трижды. В совокупности с остальным это не только не отталкивало, но и наоборот, интриговало местных.