Между смертью и смертью (СИ), стр. 12

— Все угодья заборами не обнесешь, — уныло сказал староста. — На поля, сенокосы все равно выходить придется из энтой нашей крепости.

— Только днем туда ходите. А на ночь как раз частокол защитой будет. Знаю, что вы в страду привыкли ночевать на полях, чтоб и минуты времени горячего не упускать. Но ничего не поделать — придется заводить другие порядки. В чем-то себя придерживать. Где-то терять выгоду. Где-то и от необходимого отказываться. До тех пор, пока напасть не одолеете.

— Как же ее одолеешь? С каждой неделей она лишь крепчает! Разве ты пособишь? Так давай, пособи, коли храбр и без товарищей. Мы, чем смогем, тебе отплатим. Денег много не жди: нету их у нас. Земли тощие туточа — скупо родят. Побочных заработков вовсе нет. Хорошо если кружку медяков насобираем. Но, мож, ты скотиной взять согласишься? Иль зерном? Пшеницу только сжали — нагрузим тебе целый воз! Прям с ним и забирай.

«Сдался мне тот воз, — подумал я. — Его в кошель не положишь — сперва продать нужно. И после уплаты податей вторая кружка медяков мне в аккурат выйдет. Первую кружку проем, пока продаю. Вторую по итогам торгов пропью с горя. А до того еще на борьбу с шакалами потрачусь: эликами и расходниками, цена которым — золотые и десятки золотых. Это как раз то, что называют проебизнесом. А нет ли поблизости квестодателя побогаче?»

— Где барон-то ваш сидит? — спросил я. — И чем занят? Или граф, или кто у вас тут? Почему только сами обороняетесь?

— Какому, извини за выражение… графу потребны наши пески да суглинки? — отмахнулся староста. — Вольные мы, Нет над нами никого.

Вот вам и оборотная сторона свободы, души ваши посконные… И мне заодно. Про щедрую оплату трудов ратных от феодала можно забыть. Про не щедрую, от вас, тоже лучше забыть. И бороться со Злом как истинный светлый паладин, за чувство глубокого морального удовлетворения. Не обременяя себя даже мыслями о кружках и возах. Денег пока хватает. Лишние из медитации все равно не вынести. Единственное, что действительно заслуживает внимания, — очередная способность Велиара, скрытая в повелевающем шакалами артефакте. Но ее я так и так получу, если доберусь до артефакта…

Впрочем, кое-что я поимел и с посконных душ, причем пальцем не шевельнув. Меня до отвала накормили, прежде чем отпустить в соседнюю деревню. Ее монстры успели посетить многократно, и частокол здесь уже доделали. А в следующей не только доделали, но и взялись за второй, запланировав его на сажень выше первого.

Здесь я и остановился, потому что дальше засветло не добрался бы. Хотя Люца до сих пор со мной не было, и княжеский титул система пока в медитацию не перенесла, в сне я нуждался так же мало, как и в Срединном Пространстве. То есть мог без особых проблем не спать ночь, а при необходимости — две или три подряд. Крестьяне безумно обрадовались, когда я сказал, что собираюсь дежурить вместе с ними до самого утра. А мне понравилась организованная ими оборона. В частоколе чередовались заостренные жерди, торчащие вертикально вверх и под наклоном вперед. Противоположные их концы сидели в земле глубоко и крепко. В промежутки между жердей вплели ветви колючих кустарников.

За частоколом, в самой деревне, во всех улочках, переулках и удобных для прохода местах во дворах были развешаны рыболовные сети. Запутается кто — быстро не освободится.

В ночные патрули мужики ходили по трое, с вилами, цепами и литовками. Серьезное оружие даже против воина в легкой броне, особенно если он один на всех. Подсекли ногу литовкой, врезали по башке цепом, закололи вилами… Монстру тоже придется несладко. Почти любому до пятидесятого уровня.

Кроме того, чуть не половина крестьян владела охотничьими луками, мало чем уступавшими простейшим боевым. И отлично из них стреляла. В том числе в темноте, сквозь частокол и сети. Правда, стрел с железными наконечниками, на крупного зверя, было маловато. Однако деревенская кузня жгла горн от зари до зари, и регулярно выдавала не только недостающие наконечники, но уже и первые мечи.

— Две семьи из деревни уехали, — сказал староста, вроде просто констатируя факт, однако с обидой и даже злостью в голосе. — А остальные остаться решили. И я, конечно, остался, хоть восьмой десяток уж разменял, и помереть мне хотелось бы спокойно, по возрасту, а не от клыков поганой голопузой нечисти, будто стригущим лишаем больной. Нешто вот так легко сумеет она выжить нас отсюда, где наши прадеды еще нивы потом поливали ежеденно? Пусть сама убирается к чертям! А не уберется…

Староста многозначительно умолк, словно не желая сыпать пустыми угрозами. Но они не показались бы пустыми даже самому легкомысленному олуху. Тринадцать дохлых шакалов на разных стадиях разложения уже украшали частокол. Еще семь висели обгоревшими на столбах, вкопанных посреди деревенской площади. Сами столбы обуглились. Под ними чернели пятна кострищ. Все трупы оказались настолько обезображены, что своих представлений о внешнем виде монстров я не улучшил. Сожженные вообще больше всего напоминали головешки.

— Это которых мы живьем взяли, — пояснили мужики. — Одни в сетях запутались, сквозь укрепление наше проникши. Другие не запутались, но повезло нам с ними совладать. Да и не только нам. Последний упырь — слышь, доблестный! — через окно в хату к Алдашу полез, выломав ставни, пока хозяин в патруле был. Но баба его не растерялась: как жахнет гаду с размаху по рылу ведерным чугунком! Шакал во двор вылетел и катился до самого сарая, своротив по пути собачью будку. Как в сознании еще остался после такого угощения — непонятно. Хотел деру дать — да не тут-то было! Алдашиха рванула наружу, его настигла, и соседки еще на подмогу повыскакивали. Мы примчались на шум, глядим — они прижали выродка ухватами на свекольных грядках в огороде, цепами его обмолачивают да граблями причесывают. Насилу отобрали полумертвым, чтоб суд устроить честь по чести. Для острастки прочим, кои к нам еще заявятся.

— Укрепление у вас отличное, — похвалил я. — По всем законам фортификации.

— А то ж! — надулись от гордости крестьяне. — Староста ведь наш — бывший служака. Смолоду подался в солдаты и двадцать лет честно воинскую лямку тянул. Подвигов особых не совершил, правда, зато и нареканий не имел. В сооружениях защитных соображает — и видел их довольно, и сам строил.

Знакомясь, я просматривал профили мужиков. Уровни у большинства — от тридцатого до сорокового. Все прокачаны в основном в выносливость и силу, но неслабо и в интеллект. Крестьянам ведь до черта надо знать и помнить — гораздо больше, чем ремесленникам тех же уровней. Ремесленники чем-то одним обычно занимаются, а крестьяне — десятками разных дел. Пашут, сеют, жнут — и все это в меняющиеся от года к году сроки, зависящие от дождей, потеплений, похолоданий. За скотиной ухаживают разнообразной, заготавливают для нее корма. Лошадям ладят упряжь, валят лес, избы себе рубят, столярничают, выделывают шкуры. Бабы ткут, прядут, шьют, вяжут… И пусть большинство работ выполняется примитивно, по-простому, в каждой следует разбираться.

Еще выше интеллекта у селян была развита интуиция. Ну да, если ты в сообществе разумных находишься в самом низу, то без нее никак. Сожрут. Те, кто выше и сильно выше. А то и такие же как ты. Никаких монстров не понадобится.

Уяснив, кто именно сегодня идет в патрули, я постарался запомнить каждого не только по имени, но и по способностям. Представили мне и героическую Алдашиху, что нанесла знаменитый крит чугунком покусившемуся на ее жилище шакалу. Она оказалась крепкой, веселой, еще не старой женщиной. Из тех, что слона на скаку остановят. Превосходящая ростом коренастого мужа, Алдашиха теперь регулярно подменяла его на обязательных ночных бдениях.

— Дома все одно спишь вполглаза, — пояснила баба. — Чем так спать, иногда лучше вовсе не спать.

Всего в деревенский ночной дозор выходило три патруля. Один следил за обстановкой на улицах, курсируя по ним сложным порядком, установленным старостой. Два других непрерывно двигались вдоль частокола, то по часовой стрелке, то против, каждый сам по себе. Эти постоянные и с виду бессистемные перемещения были рассчитаны на то, чтобы монстры не сумели угадать, где окажутся патрули в тот или иной промежуток времени.