Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ), стр. 5

Всё это рушится на четвёртый день, ближе к вечеру.

Сначала просто обрывается привычная звуковая ткань дня. Стихают обычные голоса. Потом слышится отдалённый, но чёткий лязг подъёмного механизма ворот, а это тяжёлый и нечастый звук. И следом звучит ржание коней.

Я подбегаю к окну, на ходу накидывая на плечи шаль. Во дворе — всё тот же строй синих плащей. Но перед ними, лицом к воротам, застыл он. Канцлер. Даже отсюда видно, как изменилась его поза: не просто прямая, а жёсткая, как клинок, готовый выйти из ножен. Он в парадном мундире цвета грозовой тучи.

В распахнутые ворота въезжают всадники. Алые плащи. Золочение на доспехах. Имперская гвардия. Их предводитель насколько я могу различить мужчина с лицом хищной птицы под открытым шлемом, он даже не спешивается. Он говорит сверху вниз, его рука с перчаткой режет воздух отрывистым жестом. Требует.

Канцлер слушает, не двигаясь. Потом, не повышая голоса, отдаёт какое-то распоряжение. Его люди, чёткие и быстрые, начинают строиться в ином порядке. Алые плащи наконец спешиваются. Их проводят в главный зал. Ворота с грохотом закрываются.

Тишина, которая наступает после, гуще и страшнее любого шума.

Я отхожу от окна, прижимаюсь спиной к холодному камню. Дышу. Глубоко.

Дверь открывается тихо, но быстро и на пороге появляется Лира, во взгляде которой чувствуется непривычная паника, губы сжаты в плотную ниточку.

— Переодеться, — выдыхает она, и это даже не слово, а хриплый выдох. — Сейчас. Прямо сейчас.

Она не ждет. Она уже у комода лихорадочно роется в содержимом.

Она вытаскивает серое платье прислуги и швыряет его на кровать. Зеленое шелковое хватает и, не глядя, вешает на спинку стула, будто в спешке.

— Это должно висеть, — она говорит, не оборачиваясь, голос сдавленный. — Будто вы тут, просто переодеваетесь. А вас… вас не должно быть найдено. Нигде.

Отвлекающий манёвр. Холодок страха во мне сменяется острым, почти злым интересом. У них есть план. Значит, не просто паника.

Мои пальцы сами находят застежки на моем нарядном платье. Они дрожат, но движутся быстро. Лира, почувствовав движение, оборачивается и, не говоря ни слова, помогает справиться с тугими шнуровками сзади ледяными пальцами.

— Кто приехал? — успеваю я выдохнуть, когда шелк соскальзывает с плеч на пол.

— Варрад. Капитан императорской гвардии, — она отчеканивает, подхватывая грубое платье и натягивая его мне на голову.

— Ищет знатных пленных. Лично. Сейчас он с канцлером.

Она отступает на шаг, ее взгляд выхватывает главную проблему. Мои волосы. Они лежат на плечах и спине медным, предательским водопадом, ярким даже в полумраке комнаты.

— Ваши волосы, — шепчет она, оглядывая меня с головы до ног.

И правда, я помню из воспоминаний Мистреи, что практически ни у кого здесь нет этого цвета волос. Только у правящей семьи Анрих этот цвет передаётся, как отметка какой-то магией.

Из складок своего фартука она достает большой темно-синий платок, выцветший от многочисленных стирок. Протягивает мне. Я беру его. Ткань грубая.

— Я сама, — говорю я тихо, но твердо.

Я не даю ей прикоснуться. Собираю всю тяжелую массу волос, чувствуя их тепло и шелковистость. Последнее, что осталось от принцессы Мистреи. Свиваю в тугой, некрасивый жгут, закручиваю его в тугой узел на затылке, чувствуя, как кожа натягивается. Затем плотно обматываю голову платком, затягивая его под подбородком и заправляя каждый угол, каждую возможную прядку.

Лира оценивающе смотрит на меня, кивает — быстро, резко.

— Теперь имя ваше Лин. Вы немая, — ее слова сыпятся в спешке, словно нечаянно обронённый горох на пол. — Из прачечной, для уборки в северном крыле. Вы не говорите, не понимаете. Только кланяетесь и киваете. Понятно?

Я киваю. Немая не выдаст акцента, не ответит на каверзный вопрос.

— Куда ведете?

— Наверх. Над кухней. Есть комната. — Она уже хватает меня за рукав цепкими пальцами.

Глава 7

Лира почти втаскивает в узкий проем за шкафом. Дверца с глухим стуком захлопывается за спиной. Последнее, что я слышу снаружи это скрежет дерева по полу, когда шкаф встает на место.

Я остаюсь одна. В кромешной тьме. Дышу, и звук собственного дыхания кажется оглушительным. Я осторожно вытягиваю руки, нащупываю пространство. Комната, если это можно так назвать, не больше гардеробной. Пальцы упираются в шершавую, холодную штукатурку с одной стороны, в дощатую перегородку — с другой.

Я опускаюсь на корточки, прислоняюсь спиной к стене. И замираю. Все мое существо превращается в слух.

Сначала я слышу только бешеный стук сердца в ушах. Потом, пробиваясь сквозь толщу стен, доносятся звуки дома, живущего в режиме осады. Отдаленные голоса. Приглушенные шаги. Они передвигаются быстро. Ищут.

Где-то прямо подо мной хлопает дверь. Я вздрагиваю, прижимаюсь к стене сильнее. Слышно, как кто-то грубо отдает приказ. Незнакомый голос. Резкий, точно удар хлыста. Ему кто-то отвечает, но уже тише, спокойнее. Не его голос. Чей-то из слуг. Спор. Потом тяжелые, грубые шаги удаляются. Внезапно скрип раздается прямо за стеной моей конуры. Я замираю, перестаю дышать. Кто-то на чердаке. Совсем рядом. Слышен тяжелый вздох, удар ногой по чему-то деревянному. Сердце пропускает пару ударов. По тому самому шкафу? Потом звучит недовольное бормотание и шаги удаляются. Спускаются по лестнице.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть. Дрожь пробивает все тело, мелкая, неконтролируемая, как в лихорадке. Они были в сантиметрах. И не нашли.

Я не двигаюсь еще долго, пока в ушах не перестанет пульсировать кровь. Потом медленно, со скрипом разгибаю затекшие ноги.

Время в темноте течет иначе. Минуты растягиваются в часы. Я сижу на холодном полу, обхватив колени, и слушаю, как поместье затихает. Шаги становятся реже, голоса стихают. Но напряжение не уходит. Оно висит в воздухе, как запах грозы.

Когда дверца потайной каморки наконец открывается, я вздрагиваю, ослепленная светом. В проеме оказывается Дэйнар, а точнее, его тень. Странно, но я даже не слышала, как был сдвинут шкаф за этой дверцей.

Он стоит, заслоняя собой свет из коридора, и смотрит на меня.

— Выходи, — говорит он тихо. — Они расположились на ночь в главном зале. Но Варрад не успокоится. Он будет искать до утра.

Я выползаю из укрытия, ноги одеревенели, спина ноет.

— Платок — хорошо, — замечает он. — Но недостаточно. Если он заставит тебя снять его…

— Что тогда? — мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

— Тогда тебя казнят на месте. А меня обвинят в государственной измене.

— И что вы предлагаете? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он поворачивается и жестом велит следовать за собой. Мы идем не в мою комнату, а вниз, по узкой служебной лестнице, в подвал. Воздух здесь пахнет землей, травами и чем-то кислым.

В маленькой комнатке с каменной столешницей уже ждет Лира. На столе — глиняная миска, деревянная ложка, несколько пучков трав и кореньев. И странная, густая, темно-коричневая паста, от которой веет горькой свежестью.

— Это что? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— Грецкий орех. Шалфей. Полынь, — коротко перечисляет Лира, избегая моего взгляда. — Держит недолго. Месяц, может два. Но смоется. Если выживешь.

Я подхожу к столу, касаюсь пальцем пасты. Она холодная, зернистая. Хорошо, что здесь уже знают о таких способах окрашивания волос растительными красителями. Да только хватит ли на всю длину?

Если плохо прокрасить и оставить хоть одну прядь, то можно считать, что план с треском провален.

— Хорошо, — выдыхаю я, в надежде, что всё пойдёт по их плану.

Лира кивает, её пальцы уже тянутся к глиняной миске. Начинает от корней и затем прядь за прядью окрашивает в тяжёлый коричневый цвет. Наверняка это сильно испортит волосы в будущем, но разве они стоят моей жизни? Точно нет.

Запах в подвале стоит едкий, кожу уже давно щиплет, я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть немного отвлечься.