Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ), стр. 4

— Лекарь будет работать. Я помогу, — говорит он без предисловий.

Лекарь лишь молча кивает и начинает раскладывать свой ларец. Оттуда он достает матовые темные плитки и пузырек с маслом, горький запах которого мгновенно разносится по комнате.

— Процедура болезненна, — лекарь обращается ко мне, но его тон звучит слишком безразлично. — Магия будет гореть внутри. Вам нужно лежать неподвижно и дышать, как бы ни хотелось сжаться. Любое резкое движение может направить энергию не туда.

Я киваю, с трудом сглатывая ком страха в горле. Ложусь, сжимая простыни до побеления костяшек. Я зажмуриваюсь, готовясь к аду.

Чувствую, как лекарь наносит на кожу моей груди, чуть выше сердца и ниже ключиц масло. Оно холодное и липкое. Затем слышу тихое, монотонное бормотание заклинания. Воздух над грудной клеткой начинает звенеть, нагреваться.

И тогда он касается меня.

Канцлер садится на край кровати позади меня, так что моя спина почти касается его бедра. Его руки, большие и сильные, обхватывают мои бока, чуть ниже груди. Ладони ложатся на ребра с двух сторон, пальцы слегка расставлены. Его прикосновение обжигающе теплое.

Сначала думаю, что это просто тепло его тела. Но нет. Оно нарастает. Исходит изнутри него, через кожу ладоней, и проникает в меня. Это не пламя, которое жжет и уничтожает. Это глубокая, первозданная теплота, идущая из самого центра. Теплота жизненной силы. У меня нет названия для этого, но инстинктивно понимаю, что это что-то личное, требующее огромных затрат.

Это тепло вливается в меня, растекаясь по грудной клетке, обволакивая легкие извне. Оно не заглушает ожидание боли. Оно создает барьер, опору. Позволяет собраться.

— Дыши, — его голос звучит прямо у моего затылка, низкий и спокойный. — Я здесь.

И в этот миг лекарь активирует свою магию.

В груди взрывается солнце. Белое, слепящее, испепеляющее изнутри. Я вздрагиваю всем телом, оно пытается скрутиться, но его руки крепко держат меня за ребра, не давая сжаться. Боль всепоглощающая. Легкие кричат, отказываясь дышать этим внутренним огнем.

Но его тепло течет в меня могучим, неостановимым потоком через его ладони. Оно не борется с огнем лекаря. Оно становится для легких опорой, внешним каркасом, щитом. Пока внутри бушует пожар, это странное, живое тепло снаружи напоминает, что структура цела. Ты выдержишь.

— Сквозь боль, — его голос гудит у моего уха. Я открываю глаза, залитые слезами, но вижу только простыни. Чувствую, как его тело напряжено за моей спиной, как его дыхание стало глубже. Удерживать этот поток стоит ему огромных усилий. — Вдох. Выдох. По моим рукам. Чувствуй.

Я хриплю, пытаясь послушаться. Его ладони чуть сжимают мои бока в такт команде, буквально механически помогая расширить грудную клетку. Жар внутри бурится, сверлит, выжигает. Каждый вдох словно это глоток расплавленного металла. Но его тепло снаружи похоже на прочную, нагретую стену, в которую можно упереться. На единственную надежду в этом аду.

Одна его рука чуть смещается выше, на спину, между лопаток. Новый, более мощный импульс тепла проникает в меня, поддерживая позвоночник, заставляя держать спину прямо, несмотря на желание свернуться.

— Так, — шепчет он, и в этом слове слышится напряженная концентрация. — Держись. Почти.

Я держусь. Потому что он держит меня. Его пальцы впиваются в мой бок чуть сильнее уверенно. Твердо.

Процедура длится вечность. Существует только чередование из волны испепеляющего жара и ответной, смиряющей волны его животворного тепла, льющегося через его руки. Его дыхание, ровное, но тяжелое, слышится рядом с моим ухом. Запах его кожи смешивается с запахом полыни и гари.

И наконец, жар начинает стихать. Остается глухая, ноющая боль, похожая на боль после тяжелого ожога, и невероятная пустота, но также и легкость. Я делаю глубокий, насколько могу, вдох. Воздух, холодный и чистый, входит в легкие, не натыкаясь на привычный, укол под ребром. Я кашляю, хрипло, но без той удушающей, гнилостной хрипоты.

Дэйнар убирает руки. Мгновенно становится холодно и пусто там, где были его ладони. Я слышу, как он тяжело вздыхает за моей спиной. Его тело отодвигается от кровати.

Я переворачиваюсь на спину, открываю глаза. Он стоит теперь рядом, опустив голову, его плечи тяжело вздымаются. Он выглядит изможденным, бледным. Удерживать этот поток, эту магию жизненной силы, явно стоило ему больше, чем просто физических сил.

Лекарь молча убирает инструменты, его профессиональное безразличие слегка треснуло, и в его взгляде на канцлера мелькает что-то вроде уважения.

— Первый и самый тяжелый сеанс завершен, — говорит лекарь. — Дыхательные пути значительно очищены. Два следующих будут легче.

Канцлер лишь кивает, не глядя на него. Он поднимает на меня глаза и его взгляд мутный от усталости, но в глубине тлеет слабый отсвет того самого тепла, что он мне отдал.

Служанка молча подает мне питье. Мои руки дрожат так, что она помогает держать кубок. Я пью, не отрываясь от него взглядом.

Канцлер покачивается едва заметно и опирается рукой о спинку кровати.

— Отдыхай, — говорит он хрипло. — Завтра будешь чувствовать себя иначе.

Он поворачивается и выходит, не оглядываясь, шагая чуть тяжелее обычного.

Я остаюсь лежать, прижимая руки к бокам, где еще чувствуется жар отпечатков его ладоней. В груди горит по-новому странным, тревожным, живым теплом, которое он оставил в самых ребрах.

Лекарь и служанка уходят. В комнате пахнет полынью и едва уловимым, теплым запахом камня, нагретого солнцем. Я закрываю глаза. Боль отступает, уступая место новому чувству. Страха почти не осталось. Есть слабость. А ещё есть благодарность, глубокая и тихая. И есть щемящее понимание, что в этой битве с моей болезнью что-то переломилось не только в легких. Что-то переломилось между нами.

Он показал свою уязвимость. Он потратил свои силы на меня. И в этом молчаливом, тяжелом даре больше силы и больше опасной близости, чем во всех его угрозах и играх. Его руки на моих ребрах вписаны в меня, как шрам или талисман. И я не знаю, что страшнее.

Глава 6

Три дня я учусь заново дышать. Сначала осторожно, как будто пробуя хрупкий лед на прочность. Потом глубже, жадно, до головокружения. Воздух больше не рвется где-то посередине, не застревает, вызывая знакомый спазм. Он вливается полной, глубокой волной, до самого дна легких, холодный и чистый. Каждое утро я просыпаюсь и первым делом делаю этот тестовый вдох, почти не веря своему телу.

Силы возвращаются постепенно, словно прилив. Я уже не просто бреду от кровати к окну. Я делаю круги по комнате — пять, десять, пятнадцать. Мышцы на ногах тоже постепенно обретают упругость после чрезмерной для Мистреи нагрузки.

Потом я начинаю делать простейшие упражнения из своего прошлого мира: приседания, наклоны, растяжку. Все медленно, осторожно, прислушиваясь к телу, но я делаю. Лира, приносящая еду, замечает это. Она ничего не говорит, но однажды приносит не бульон, а тарелку с тушеным мясом и овощами. И тёмный, плотный хлеб, а это значит, что она постоянно контролирует моё состояние и самочувствие. И кто-то раздаёт ей указания по этому поводу.

Но самое большое изменение в тишине, что поселилась внутри после его ухода. Она тёплая, живая. Как будто частица того драконьего тепла, что он вложил в меня своими руками, осталась где-то за грудиной. Это воспоминание о прикосновении словно согревает меня изнутри.

Канцлер Эшрад больше не приходит. Но я чувствую его присутствие в поместье. Как незримый стержень. Иногда мне кажется, что я различаю его шаги где-то далеко, в другом крыле. Или слышу приглушённый гул его голоса, когда ветер доносит звуки со двора.

Я не ищу встречи. Но я знаю, что он здесь и в этом знании есть странное, тревожное спокойствие. Я начинаю понимать распорядок поместья по звукам, когда идёт утреннее пробуждение, смена караула, обеденный звон. Я словно и сама живу в том же ритме, словно и все в этом огромном северном поместье, даже несмотря на то, что постоянно нахожусь в комнате.