Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ), стр. 6

Я чувствую, как Дэйнар смотрит. Почему он не уходит? Желает удостовериться, что всё пройдёт как надо? Или в этом есть что-то ещё?

Время течёт медленно. Паста начинает жечь, а я пытаюсь отвлечься. Размышляю, что скорее всего в этом доме есть потайные проходы, через которые он мог бы меня вывести. Но, возможно, и правда лучше всего спрятать меня на самом видном месте.

— Почему вы не сделали этого раньше? — интересуюсь тихо, стараясь не выдать волнения.

— Потому что император знает, что вы здесь, принцесса, — он отвечает легко, даже без раздумий.

Значит, это какая-то политическая игра и император был вынужден послать отряд на поиски?

Лира промывает волосы. Вода стекает тёмно-коричневая, потом просто мутная. Холодная. Одна, вторая, третья порция и так, пока не становится чистой.

Она протягивает кусок полированного олова. Беру его. Смотрю.

Волосы тёмные. Цвет влажной земли после дождя. Ничего особенного. Лицо под ними кажется бледным пятном. Глаза смотрят на меня зелёными и слишком внимательными точками.

— Теперь кожа, — говорит Дэйнар. — Она слишком бледная для служанки.

Лира втирает другую пасту. Светло-коричневую. Лицо, шея, кисти рук. Кожа холодеет, потом снова теплеет. Это кажется даже интересным, словно надеть другой слой одежды.

Когда мы завершаем приготовления, Дэйнар строго обращается к Лире:

— Следи, чтобы ей давали как можно меньше работы, тело принцессы слабо от долгой болезни.

Глава 8

Утро приходит с ледяным туманом и грубым толчком в бок. Я вздрагиваю, открываю глаза. Над койкой стоит пожилая кухарка, Агранья, а её лицо выражает сплошное недовольство.

— Чего разлежалась? — сипло цедит она. — Все давно на ногах. Вставай, новая. Тебе прачечная.

Она бросает на одеяло грубый холщовый фартук и уходит, громко топая. Слова Дэйнара о меньшей работе явно до слуг не дошли. Или дошли, но были восприняты с точностью до наоборот.

Я молча встаю. Тело ноет после ночи на жёстких досках, но это ничто по сравнению со вчерашней болью от магии. Я — Лин. Лин не жалуется. Лин не говорит.

Прачечная это ад из пара, щёлока и мыльной пены. Воздух влажный и тяжёлый, им трудно дышать даже здоровым лёгким. Мои, едва начавшие заживать, сжимаются спазмом при первом же вздохе. Я замираю, стискиваю зубы, жду, пока спазм отпустит. Никто не должен заметить.

Мне указывают на огромный чан с кипящим бельём. Там наволочки, простыни, полотенца от стражников. Нужно помешивать тяжёлой деревянной лопатой, потом вытаскивать, полоскать в ледяной воде и развешивать. Работа для двоих, но делаю я её одна. Пальцы быстро краснеют от кипятка, потом синеют от холода. Я работаю молча, с опущенной головой. Сосредоточена только на движениях: помешала, вытащила, прополоскала, отжала, повесила. Мыслей нет. Есть только ритм и боль в мышцах.

Девушки вокруг перешёптываются, кидают на меня колкие взгляды.

— Смотри-ка, немая. Дармоедка, — шипит одна, нарочно громко, проходя мимо с корзиной. — Из-за неё тут этот цирк устроили, пол поместья стражей. А мы теперь и на них работаем.

— Тише, — одёргивает её другая, но без особой убедительности. — Сказано же, её не трогать.

— Кем сказано? — первая фыркает. — Канцлеру дела нет до прачек. А нам из-за неё в три раза больше грязи стирать.

Они правы в одном: из-за меня здесь лишние рты. И лишняя работа. Их злость простая, бытовая, понятная. Они не знают, кто я. Они знают, что из-за какой-то новой, тихой девки их жизнь стала тяжелее.

Ко мне подходит светловолосая девчонка, Кия. Суёт в руки вторую тяжёлую корзину с мокрым бельём.

— На, развесь ещё и это. Там, на дальней веревке, у конюшни.

Её тон не грубый, а скорее усталый, я понимаю, что девушка тоже завалена работой. Я молча беру корзину, которая оказывается тяжелее, чем кажется. Ремни впиваются в ладони. Я выхожу во двор.

Воздух здесь по сравнению с прачечной как глоток чистого льда. Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь болью от холода в груди и иду к конюшне, спина прямая, но взгляд направлен в землю. Навстречу идёт пара стражников в алых плащах. Они громко смеются, обсуждая вчерашнюю пьянку. Один из них, молодой, с наглым взглядом, замечает меня.

— Эй, в платке! Покажись! — велит снять с головы повязку, хотя из неё выбиваются тёмные пряди.

Я замираю, продолжая смотреть под ноги. Сердце стучит о рёбра.

— Да брось, — отмахивается его напарник. — Немая она, слышал вчера. Да и вида на неё никакого.

Они проходят мимо, не останавливаясь. Я медленно выдыхаю и тащу корзину дальше. Руки дрожат от напряжения и усталости.

Весь день это один сплошной урок на выносливость. Мне поручают самую тяжёлую, самую грязную работу. Таскать воду из колодца для кухни. Скоблить медные котлы до блеска песком. Чистить сапоги стражникам. Я выполняю всё молча, кивком принимая приказы, взглядом благодаря за миску с похлёбкой в углу кухни. Моё молчание раздражает их ещё больше. Оно ставит между нами стену. Они злятся, а злость ищет выход.

После ужина, когда от вечерней трапезы стражников осталась гора грязной посуды, Агранья тычет пальцем в мою сторону.

— Ты. Останешься. Всё вымоешь. Остальные свободны.

Девушки быстро рассеиваются, с облегчением покидая душную кухню. Я остаюсь одна с грудой жирных тарелок, котлами и запахом прокисшего пива.

Я мою. Руки уже не чувствуют ни тепла, ни холода, они просто горят. Спину ломит. Но я мою. Потому что каждая вымытая тарелка это минута, прожитая Лин. Каждая минута Лин это шаг дальше от плахи.

Вдруг чувствую чей-то взгляд. В дверном проёме кухни стоит Дэйнар. Он в тёмном камзоле, без парадного мундира. Смотрит на меня, на гору посуды, на мои красные, обваренные кипятком руки. Его лицо ничего не выражает.

Он не говорит ни слова. Не делает замечания Агранье, которая тут же выныривает из кладовой и начинает суетиться. Он просто смотрит. Потом его взгляд скользит по моим волосам, туго убранным под платок, задерживается на моих глазах. Я не опускаю взгляд. Смотрю прямо на него.

Он едва заметно кивает, потом поворачивается и уходит.

Агранья, побледневшая, шипит на меня:

— Чешь уставилась? Кончай быстрее, огонь надо гасить!

Я возвращаюсь к тарелкам. Угли в очаге уже тлеют. Я гашу огонь, убираю последнюю посуду. Кухня погружается в темноту, освещённую только небольшой лампой с каким то светящимся камушком в моей руке.

По дороге в каморку я прохожу мимо приоткрытой двери в кабинет. Оттуда доносится приглушённый голос Дэйнара. Он говорит с каким-то мужчиной.

— …отчитайтесь, что обыск ничего не дал. Упор сделайте на беспорядки в южных провинциях. Пусть думает, что принцессу могли вывезти туда…

Глава 9

Я не замедляю шаг. Тенью скольжу мимо и поднимаюсь по лестнице наверх.

В каморке темно и холодно. Снимаю платок и тёмные волосы, пахнущие дымом и щёлоком рассыпаются водопадом по моим плечам. А ведь этот цвет гораздо больше похож на тот, какой был у меня в прежнем мире. Был у Марины, а не Мистреи. Я падаю на койку, не раздеваясь. Всё тело кричит от усталости. Руки, ноги, спина словно одно сплошное больное место.

Закрываю глаза. Сегодня я перемыла кучу тарелок, выстирала три корзины белья и вытащила около двадцати вёдер воды. И меня не узнали.

Это была хорошая работа.

Засыпая, я думаю не о боли. Я думаю о том, что слышала. «Южные провинции».

Но боль живая, пульсирующая в мышцах рук, в растянутых связках спины, в подушечках пальцев, обожженных кипятком. Но хуже всего кажется мне глухое, знакомое жжение в груди. Оно возвращается, подкрадывается с каждым глубоким вдохом, напоминает о легких, которые только начали заживать и теперь снова рвутся от натуги.

Я ворочаюсь, пытаясь найти положение, в котором не больно. Его нет. Вспоминаю прачечную, пар, сдавливающий горло. Вспоминаю насмешки девушек, тяжесть корзин, ледяную воду. Лин терпит. Лин молчит. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и коричневой краски, Марина хочет закричать.