Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 76

Но он сам ступил в сторону, и место сёгуна занял мой отец. Прошли годы, одно поколение почти сменило другое, но из наследников у моего отца: калека, безумец и бастард.

Я вновь посмотрела на Таро и закусила изнутри щеки.

Если всего лишь двадцать пять лет назад сёгун пришел в класти через войну и кровь, то почему бы этому не произойти и теперь?..

Так размышляли многие.

Так совершенно точно размышлял Тадааки-сан.

А Минамото?..

В последний вечер перед тем, как мы должны были достичь земель клана Асакура, по которым пролегала южная граница империи, и встретиться с нашими отцами, поздним вечером Таро, изменив своему правилу, пришел ко мне в палатку.

Когда я заметила движение полога, то даже не поверила своим глазам: настолько не ожидала никого увидеть. Я привыкла, что, когда я уходила в палатку, никто меня не тревожил до самого утра, и это правило, установленное им самим, Таро соблюдал неукоснительно.

Но в тот вечер все пошло иначе.

Я переплетала на ночь косу, когда он вошел, чуть пригнувшись. Гребень выпал из рук, и я резко повернулась к нему.

— Позволишь? — спросил Таро, и неуместная, горькая улыбка появилась на моих губах.

Я бы хотела, чтобы он проводил со мной каждую ночь.

Он опустился на циновку напротив меня — как и в тот день, когда мы оставались наедине в последний раз.

— Завтра мы пересечем границу с Асакура, — сказал он.

— Клан твоей старшей сестры.

— Едва ли нас будет встречать Хоши, — Таро повел плечами.

Он вдруг бросил на меня резкий взгляд, от которого в груди что-то болезненно сжалось.

— Ты выглядишь гораздо лучше, чем в самый первый день, когда кобыла принесла тебя в лагерь.

Вроде бы простые слова, тогда почему щекам стало так жарко?.. Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за долгое время не искоса, не вскользь. Если я оправилась после всего, что случилось, когда я сбежала из дворца, то Таро, казалось, стал старше разом на несколько лет. Недавно он снял повязку, и теперь к шраму через всю щеку добавилась свежая отметина, едва не лишившая его глаза. К счастью, удар пришелся по касательной, и лишь разрубил надвое бровь. Рана еще не зарубцевалась до конца и, кажется, болела. Таро часто морщился, когда думал, что никто не видит.

Но дело было не в шрамах, и даже не в жесткой щетине, которая была неизбежна во время похода. Изменился его взгляд. Выражение глаз — и не из-за удара. Чем ближе мы были к югу и землям Асакура, тем тяжелее Таро смотрел по сторонам. Тем чаще хмурился и поджимал губы. Он готовился к тому, что ждало нас там.

— Йоко, я хочу, чтобы ты пообещала мне не вмешиваться. Что бы завтра ни произошло. Я хочу, чтобы ты молчала.

Он намекал на то, что случилось, когда Кёсукэ появился в лагере следом за Тадааки-саном. Я заговорила, хотя он просил меня остаться в палатке.

— А что может произойти?

Он выглядел так, словно ехал на казнь. А не на встречу, в том числе, с родным отцом.

Таро беззлобно усмехнулся и пожал плечами.

— Все, что угодно. Но ты должна молчать. Что бы ни сделал сёгун… как бы он со мной ни поступил… разговоры с отцом ты будешь вести, когда вы останетесь наедине. Не при войске.

Тревога всколыхнулась во мне, и я оттянула воротник куртки, когда стало трудно дышать. Таро проследил за моим движением жадным взглядом и на несколько долгих мгновений буквально прикипел к выпирающей ключице, которую больше не скрывала ткань куртки.

— Но там будет твой отец… — сказала я почти умоляюще, и сама поморщилась от того, как жалко прозвучал голос.

— Если он будет, против решения сёгуна он не пойдет, — все с тем же убийственным хладнокровием жестко отрезал Таро, и я вспомнила, как говорила с Тадааки-саном.

Никакой жалости. Никакого снисхождения. В первую очередь — к самому себе.

Но я не была самураем и поэтому подалась вперед, опустившись на колени напротив Таро. Теперь мы сидели так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Он не двигался: не отстранился, то и не подвинулся ко мне. Я погладила его костяшками пальцев по широкой скуле и закусила губу.

— Я буду молчать, обещаю, — прошептала я.

Он бы ни за что не заговорил со мной об этом, если бы в самом деле не ожидал каких-то решительных действий от сёгуна. Если он пришел, значит, риск велик.

В моих силах сделать так, чтобы к этому не добавился позор при всем войске, если я влезу с неуместными криками.

Он чуть кивнул и, накрыв мою руку своей, заставил меня раскрыть ладонь и прижался к ней щекой.

Я сморгнула непрошенные слезы, утонув в его глубоком взгляде. Мы сидели, смотря друг другу в глаза, и повисшая тишина казалась оглушительной. Время для меня будто остановилось. Мысли в голове смешались, и, казалось, я то проваливаюсь в бездну, то взлетаю над землей до головокружения.

Я прижалась к его лбу своим и крепко зажмурилась, вдохнув его запах, в котором дым от костра смешался с металлом, лесом, кровью и потом.

— Не надо, Йоко, — он хотел покачать головой, но я обняла его лицо ладонями, не позволив отстраниться, и поцеловала. На моих губах осела горечь, как и на его. В каждом моем жесте, в каждом движении сквозила обреченность и тоска, но когда руки Таро, помедлив несколько мгновений, стальными оковами сомнкнулись вокруг меня, когда он сжал мои ребра так, что перехватило дыхание, я почувствовала, как все прочии эмоции снесла волна чистейшего желания.

Я застонала прямо ему в губы, и Таро содрогнулся. Его руки, обжигая прикосновениями, проникли под куртку, сорвав пояс резким, коротким движением. Ладони заскользили по ребрам и обняли, сжали мою грудь: бережно, но сильно. Я рванула в сторону воротник его кимоно и приникла губами к шее, затем спустилась к плечам, жадно целуя горячую, терпко пахнущую кожу. Я хотела, чтобы запах его тела стал моим. Я хотела раствориться в нем, став единым целым.

Я не успела опомниться, как моя куртка оказалась на земле. От вечерней прохлады я мгновенно покрылась мурашками, и Таро, рванув свое кимоно, усадил меня к себе на колени, и я прижалась к нему кожа к коже. Он был привычно горячим, и от близости к нему меня снова бросило в дрожь.

Он расплел мои волосы и пропускал сквозь пальцы тяжелые пряди, а его губы оставляли на нежной коже красные отметины, но лишь там, где они будут скрыты от посторонних глаз.

Бедрами я почувствовала его возбуждение и, чуть прогнувшись, потерлась о его пах, заставив Таро застыть на несколько кратких мгновений. Он шумно выдохнул и жадно глотнул воздуха, и, воспользовавшись его короткой заминкой, я надавила ладонями на грудь, заставив лечь навзничь, а сама оседлала его бедра. Перебросив волосы на одно плечо, я склонилась и сделала то, что хотела уже очень давно: поцеловала шрамы от ожогов, что шли едва ли не от плеча и по ребрам спускались до паха.

Казалось, каждый раз, когда мои губы касались кожи, по телу Таро проходил слабый разряд тока. Он вздрагивал и судорожно вдыхал, а его руки все крепче и крепче сжимались на моих плечах. Дойдя поцелуями до пояса с катаной, я с трудом развязала неподатливые, жесткие ремни и хаотичными, рваными движениями стянула с него штаны.

Он почти сразу же поднялся и, перевернувшись, подмял меня под себя. Я встретилась с Таро взглядом: он смотрел жадно и жарко. Легким, ласкающим движением скользнул ладонью под пояс моих штанов, погладил бедра с внутренней стороны и заставил меня раздвинуть ноги, упершись между ними своим коленом. Я сжимала ладонями его плечи и не отводила взгляда от лица: мне нравилось наблюдать, как страсть одерживала верх над привычной сдержанностью. Он стискивал челюсть, стараясь не торопиться. На широких скулах появились два крошечных пятна румянца. Ресницы трепетали, когда он прикрывал глаза и давил внутри себя стон.

Таро смотрел мне в глаза, пока ласкал, пока медленно входил, и я подавалась ему навстречу бедрами, желая быстрее и глубже, а он хрипло смеялся и качал головой, сцеловывая все возражения с моих губ.