Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 75

— Твой отец, быть может, поверит тебе, если ты расскажешь про Акико-сан и Кёсукэ. Мне — нет, — спокойно отозвался Таро.

Но я видела, что это спокойствие — напускное. Решение оставить меня далось ему непросто. Он сидел, нахмурившись и скрестив на груди руки. Его сжатые челюсти, морщины на лбу, сведенные на переносице брови, окаменевшее лицо — весь его вид буквально кричал о том, как сильно он противился изнутри решению, которое принял сам же.

— Почему ты так думаешь? — я прикусила губу и чуть подвинулась к нему на валуне. Скользнула ладонью по теплой, нагретой за долгий солнечный день поверхности камня и коснулась его плеча.

Таро прикрыл глаза, обдумывая ответ.

— Ты его дочь, — сказал он. — Отец говорил, что наш союз с сёгуном уже не тот, что прежде.

— Ты думаешь, что отец обвинит тебя во лжи? Тебя и Такеши-саму?

— Да, — он кивнул. — Кёсукэ уже достиг Камакуры. Его письмо найдет сёгуна раньше, чем мы, но если ты поговоришь с ним… быть может, он тебя послушает.

Я механически кивнула и прикусила губу. Я совсем забыла про сумасшедшего старшего брата.

— Что ты ему тогда сказал? Когда он уехал? Почему он уехал?

Таро невесело усмехнулся и покосился на меня. И в то мгновение я поняла, что правды от него я не услышу.

— Я наговорил на государственную измену, — он поднял с земли камень и зашвырнул его далеко в ручей. — Один лишь факт твоего нахождения здесь, рядом со мной — уже измена.

— Но я пришла к тебе сама! Я сбежала сама, и Тадааки-сан…

— Человек отца, который по его приказу следил за сёгуном и его семьей, а потом выкрал его же дочь прямо из под-носа матери и старших братьев? — иронично договорил за меня Таро, и я вспыхнула.

— Она мне не мать!

Но довольно быстро замолчала, когда смысл сказанного дошел до меня в полной мере. Прежде я никогда не задумывалась, как случившееся выглядело со стороны. Но сейчас Таро нарисовал просто чудовищную картину. Из его слов следовало, что все Минамото — государственные изменники. которые заслужили казнь.

— Я могу сказать, что сбежала сама… — нерешительно заговорила я, лихорадочно пытаясь сообразить, можно ли как-то уменьшить те разрушения, которые уже причинили мои действия. — Без помощи Тадааки-сана…

— Отец никогда не станет врать, — Таро равнодушно пожал плечами. — И Кёсукэ видел Тадааки-сана. Он сопоставит одно с другим. Он отупел из-за белого порошка, но не настолько.

— Таро! — я вцепилась обеими ладонями ему в плечо. — Я не… я не хотела, и я даже не думала, что…

Он свирепо мотнул головой.

— Здесь нет твоей вины, Йоко, — строго сказал он и накрыл рукой мои пальцы. — Мы сможем с этим разобраться… но тебе придется поговорить с отцом.

— Конечно, — кивнула я и облизала побледневшие губы. — Конечно.

Я подвинулась к нему еще и тесно прижалась боком к плечу, и тайком принялась разглядывать его повернутое в профиль лицо. Волевая линия челюсти и подбородка, сцепленные зубы, которые выдавала напряженная жила на скуле, устремленный вперед, цепкий взгляд… Дрожь прошла по телу, и я сердито одернула себя. Сейчас было не время и не место, но когда он сидел так близко, всем своим видом олицетворяя спокойствие и силу, когда я чувствовала исходящую от него уверенность, то не могла удержать свои мысли.

Таро поднялся с земли, поправил на поясе ножны с катаной и посмотрел на меня.

— Идем, уже пора есть и ложиться. Мы выдвинемся еще до рассвета.

Я по-прежнему носила его одежду, что была мне сильно велика. Пояс на куртке и штанах приходилось завязывать в несколько оборотов, и все равно они болтались на мне, словно на жерди. Самураи провожали меня взглядами искоса или исподлобья, но заговаривать со мной не смел никто, кроме Тадааки-сана. Мы с ним были сообщниками, как сказали бы в моем старом мире.

Когда скромный ужин, состоявший, как и всегда, из риса, чая и выловленной из ручья рыбы, закончился, и у костра осталось лишь несколько человек, в числе которых была я и Таро, он, окинув меня долгим, внимательным взглядом, сказал.

— Ступай в палатку Йоко. Я лягу под навесом.

— Почему?.. — спросила я шепотом, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Внутри себя я знала ответ на этот вопрос.

Он усмехнулся.

— Ты моя невеста, Йоко. Мы не должны делить ночлег.

— Но в ту первую ночь… когда я очнулась, ты был рядом! — я цеплялась за соломинку.

— Ты были при смерти тогда. Конечно, я должен был быть рядом, — Таро вновь улыбнулся: самыми уголками губ. Но когда он заговорил, в голосе веселье не звучало. — Ступай, уже поздно. Завтра будет очень долгий день.

Это прозвучало как приказ. Мягкий, любезный, но приказ, и мне пришлось подчиниться. В палатку я вернулась в одиночестве и с сожалением.

Наверное, к некоторым вещам я не привыкну никогда, но и не восхищаться тем, как он пытался сберечь мою честь — даже от меня самой — я не могла.

Таро меня не обманул. Наступивший очень быстро следующий день и впрямь оказался долгим. И трудным. Как и все последующие дни.

Мы находились в дороге от заката до рассвета, и я ехала верхом сама. На той самой смирной кобыле, которая спасла меня и принесла в лагерь. Компанию мне чаще составлял Тадааки-сан, потому что Таро то опережал строй и возглавлял его, то замыкал и плелся в самом конце, то отправлял во все стороны дозорных, то пропадал куда-то и появлялся в группе из нескольких человек…

Тадааки-сана же я, признаться, и не ожидала увидеть с нами. Я думала, Таро отсылает его к Фудзивара, и удивилась, когда он остался. В один из первых дней я заговорила об этом с ним самим, и мужчина, встретивший уже немало зим, посмотрел на меня, как на глупое дитя.

Он ничего не сказал. Я догадалась сама — спустя время.

Конечно, он поехал с нами. Он предал сёгуна, хотя был должен служить ему. Он переметнулся к Минамото. Он помог мне сбежать.

Он ехал с нами, чтобы мой отец мог его казнить — если пожелает. И ехал по доброй воле, без кандалов и без принуждения.

Мы провели бок о бок немало часов, и я подозревала, что Таро приказал ему развлекать меня. Иначе я никак не могла объяснить, почему он ехал рядом и смиренно выслушивал все мои вопросы. И даже, порой, отвечал на них чем-то большим, чем парой слов.

— Почему вы выбрали Минамото? — раз за разом спрашивала я его, и однажды он сказал.

— Такеши-сама должен был стать сёгуном. Тогда бы все сложилось иначе.

— Но он не мог… — растерянно отозвалась я, поймав взглядом затылок Таро где-то впереди нас. — С одной рукой…

— Он величайший самурай, чье имя навеки вошло в историю нашей страны, — упрямо насупился Тадааки-сан. — Править должен был он. С одной рукой или нет, он по-прежнему участвует в сражениях и возглавляет армию. Когда требуется. И у него достойные сыновья.

— Акихито тоже достойный, — выпалила я прежде, чем успела подумать.

Мне стало обидно за старшего брата. Он старался, как мог. Даже несмотря на балласт в виде Акико, Кёсукэ и собственной ноги, что тянул его к земле.

— Он калека, — жестко и жестоко отрезал Тадааки-сан. — Он никогда не сможет повести за собой армию. А Кёсукэ-сан — зависимый безумец.

Он рубил правду с плеча, не считаясь ни с чьими чувствами, в том числе, с моими, ведь говорили мы о моей семье.

Такеши Минамото без руки по-прежнему оставался величайшим самураем, которому поклонялась половина страны. Мой старший брат, который хромал, в глазах других был лишь жалким калекой. Так чудовищно несправедливо и бесчеловечно. Но о милосердии и жалости в этом мире и с этими людьми говорить не приходилось. Они встречались со смертью каждый день и не боялись ее. Они видели, как умирали другие. Они убивали сами. Они терпели боль и были готовы терпеть пытки.

Интересно, сколько таких, как Тадааки-сан, найдется по всей стране? Которые смотрели на семью сёгуна, нахмурившись и скривив губы. Акихито, Кёсукэ, Акико… Нарамаро Татибана пришел к власти через кровь и войну, когда Такеши Минамото целиком вырезал клан Тайра, подчинил себе Токугава — клан своей жены и заключил союз с Асакура. А после — убил его главу, старика Дайго, и позаботился о том, чтобы новый глава стал полностью от него зависим. Такеши Минамото пережил войну, плен, смерть своей родни, пытки. Он лишился руки. Никто не сделал для победы больше, чем он, и, конечно, люди ожидали, что сёгуном станет он.