Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 77

Опираясь на локти по обе стороны от моей головы, он неторопливо толкался, а я извивалась под ним и царапала ногтями гладкую поверхность футона, сгорая от собственного желания. Я водила ладонями по его мощной, напряженной спине, ощущая пальцами, как он взмок и покрылся испариной, и эта мысль кружила мне голову едва ли не сильнее, чем толчки Таро внутри меня. Мысль, что вот он — мой мужчина, со всеми его шрамами и отметинами, с хриплыми, гортанными стонами, с капельками пота на шее и спине, пропахший дымом и костром, и мы занимаемся с ним любовью на походном футоне, едва ли не на земле, в палатке посреди лагеря, даже до конца не раздевшись, и на мне мужская одежда, и он все равно хочет меня, и берет так жадно и трепетно одновременно…

Не выдержав собственных чувств, силясь вытолкнуть их из груди, я застонала, и Таро навалился на меня и заткнул рот своей ладонью. Я укусила его, и он зашипел, и толкнулся сильнее, и я охнула, ощущая его внутри до предела.

— Тише, моя милая, тише, — зашептал он, смахивая с моего лба налипшие прядки.

А я не знала, как можно быть тише, когда внизу живота скручивалось и раскручивалось тугое огненное колесо, и по венам текла уже не кровь, а огонь, и каждый толчок задевал внутри какую-то точку, и было так остро, и так сладко…

Когда оргазм накрыл меня, я укусила Таро за плечо, и он не на шутку зарычал, оттянув мою голову назад за волосы. Он навалился на меня, вновь закрыл рот ладонью и кончил сам спустя несколько долгих, резких толчков.

Я лежала, запрокинув голову, и пыталась отдышаться. Потолок палатки, как и весь мир, просто плыл перед глазами. Казалось, я забыла даже свое имя.

Таро подтянул меня к себе, и устроил нас обоих на футоне. Одеялом нам послужило его кимоно. Я привалилась к его боку, положила голову на плечо и прикрыла глаза. Клонило в сон, по телу мягкими волнами расходилась нежная нега. Я почти задремала, когда его рука скользнула на живот, и, откашлявшись, он сказал.

— Если будет сын… назови его…

— Нет! — не сразу, но я вынырнула из своего сладкого забытья, и резко повернулась к нему.

Он так смотрел на меня… словно уже прощался. Вся нежность, на которую он был способен, виднелась сейчас в его смягчившемся взгляде.

— Не смей так говорить! — я сердито ткнула пальцем ему в грудь. — Ты сам назовешь нашего сына. Я не желаю слушать ни о чем ином!

И он сдался. Перехватив мою ладонь, прижал к губам и поцеловал тыльную сторону.

— Как скажешь, Йоко-химэ.

На следующий день на границе земель Асакура нас встречал сёгун.

42. Отец и дочь

Йоко

На следующий день на границе земель Асакура нас встречал сёгун. Но рядом с отцом, чуть за спиной стоял Такеши Минамото, и это вдохнуло в меня надежду. Я прекрасно помнила слова Таро: что его отец не пойдет против моего. Даже из-за собственного сына. Но, зная, каким выстраданным ребенком был первенец Такеши, сколько здоровья и сил стоило Наоми его рождение, я сильно сомневалась в словах моего жениха. И потому, еще издалека заметив массивную фигуру Такеши Минамото, я с облегчением выдохнула.

Он не станет смотреть, как его сына закуют в кандалы.

Земли Асакура сильно отличались от всего, что я прежде видела. Я привыкла путешествовать по лесу, но последние несколько дней мы ехали по голым равнинам и холмам. Воздух здесь пах по-другому: соленой свежестью и водорослями. Ветер был влажным и теплым, и его порывы окутывали лицо, словно мокрое полотенце.

Повиновавшись взмаху руки Таро, наш отряд остановился. Самурай придержал для него коня, и он спешился, а потом сам помог спуститься на землю мне. Во взгляде отца мелькнуло узнавание, но он лишь сильнее нахмурился.

Сёгун постарел на годы за недели, что прошли с нашей последней встречи. И вскоре ему предстоит постареть еще сильнее: когда я расскажу ему об обезумевшей жене. Лицо Такеши Минамото по обыкновению не выражало ничего. Даже когда он увидел меня. Даже когда он увидел Тадааки-сана: тот спрыгнул на землю следом за нами. Постепенно спешились все самураи из нашего отряда.

Я осталась на месте, а Таро пошел навстречу сёгуну и отцу. За их спинами выстроились самураи, и нас разделяли всего несколько десятков шагов, но этот путь был самым длинным за мою жизнь.

Я смотрела Таро в спину, втайне любуясь широким разворотом плеч. Он шел спокойно и чинно, как ходил всегда, и ничто не выдавало в нем человека, не знавшего, что ожидает его, когда он дойдет.

Он остановился в нескольких шагах от сёгуна и отца. Опустился на одно колено и сложил руки в традиционном приветственном жесте: кулак правой руки упирается в раскрытую ладонь левой. Таро не успел коснуться земли, когда все самураи вокруг меня, действуя как единое целое, повторили его жест и также опустились на колени. Я в одиночестве возвышалась между ними, словно жердь.

Время замерло, перестав течь. Таро стоял, не шелохнувшись. Сёгун смотрел то на него, то на меня, и его ладонь подрагивала на рукояти катаны. Такеши Минамото не отводил взгляда от склоненной головы старшего сына. Безмолвие царило вокруг нас, и я слышала трепет птичьих крыльев высоко-высоко в небе. Где-то вдалеке шептало что-то прибрежным камням бескрайнее море.

Наконец, сёгун сделал какой-то жест ладонью, и, повиновавшись ему, Таро поднялся. Не помня себя, я подалась вперед. Это же хороший знак?.. То, что отец позволил ему встать?.. Он не приказал самураем его схватить, а ведь явно боролся с собой: я видела, как трепетали крылья его носа, как дрожала сцепленная до судороги челюсть. Означало ли это, что в нем одержала верх правильная сторона?..

— Йоко, — сёгун протянул ко мне руки, с трудом отвернувшись от Таро, который приветствовал своего отца.

Я шагнула вперед и подошла к Нарамаро.

— Здравствуй, отец, — сказала я, когда его ладони сжали мои плечи.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. На мгновение меня пронзила жалость, но я поспешно отогнала ее, вспомнив, сколько всего совершил сёгун.

— Приведи себя в порядок, — велел он, все также придерживая меня и чуть подталкивая в спину. — А после мы поговорим.

Я не успела даже обернуться, когда за мной сомкнули строй самураи Татибана, отрезав от Минамото. Отец шел позади и держал руку на плече, и это начало жутко нервировать. Он пытался меня контролировать, хотел управлять. И мне это не нравилось.

Сёгун передал меня с рук на руки безликим служанкам. В сопровождении самураев мы прошли сквозь разбитый в низине лагерь, но я почти ничего не смогла разглядеть из-за высоких спин окружавших меня со всех сторон мужчин. Мы вошли в огромный шатер, подпорками которому служили не просто натянутые веревки, но мощные, невысокие столбы. Внутри стояла полубадья, полубочка из дерева, в которую слуги таскали горячую воду. Я скинула одежду и залезла в нее, и в несколько рук мне тщательно вымыли волосы и тело.

Слишком поздно я спохватилась и поняла, что безмолвные девушки увидели на моей коже отметины, которые вовсе не предназначались для чужих глаз. Но прятать их уже было поздно. Этим я бы только привлекла к ним лишние внимание. И потому усилием воли я заставила себя опустить руки в воду. Оставалось лишь гадать, донесут ли служанки отцу о небольших красных пятнах на моей шее и плечах.

Мне помогли облачиться в кимоно — совсем простое и явно у кого-то одолженное, и в окружении глухой стены из самураев вновь сопроводили по лагерю до шатра отца. Сёгун был не один: в компании своих советников разглядывал разложенную на низком столе карту. Мое появление заставило их всех замолчать. Во взглядах мужчин я прочитала недовольство и явное неодобрение, но вслух никто ничего не сказал. Отец отпустил их резким взмахом руки, и мы остались наедине.

Чтобы потянуть время, он начал медленно и слишком тщательно сворачивать карту, нарочито на меня не глядя. Я осмотрелась: шатер сёгуна был просторным и больше походил на настоящий дом, чем на временное пристанище. Землю покрывали циновки, рядом со столом лежали подушки, на которых было удобно сидеть. Футон не напоминал тот скромный сверток, который я видела в палатке у Таро. На невысокой деревянной подставке был разложен набор для чайной церемонии. В дальнем углу я заметила также собранную ширму, а рядом с ней — деревянную бадью, похожую на ту, в которой я купалась, но гораздо больше.