Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 40

— … и надо же было сохэй [4] так невовремя все это начать! — голос матери звучал приглушенно, но был вполне различим.

Затаив дыхание, я старалась даже не шевелиться, сжавшись в комок под деревянными досками.

Акико говорила о монахах из восставших монастырей.

— Наш сёгун слишком поспешил и надавил на них… подати возмутили их, и справедливо, — Ацуми-сан, хоть и был в стельку пьян, а все еще рассуждал разумно и складно.

С ним мне будет очень непросто.

— Да, Нарамаро он такой… порывистый и резкий, словно вихрь, — ее голос смягчился, в нем прозвучало то, что я не слышала никогда, когда мать говорила со мной: любовь.

— Ничего, мы все еще можем извлечь из этого выгоду, — сказал Ацуми-сан. — Нужно, чтобы брат вызвал Минамото в Камакуру. Путь туда опасен и тернист… особенно теперь, когда восстали сохэй… всякое может случиться. Очередное нападение самураев в белых масках, например. Глава клана умер, да здравствует новый глава клана.

Мне пришлось крепко прижать ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

— А потом мы расправимся с его щенками, — звенящим от торжества голосом произнесла Акико.

Наверное, что-то в ее словах заставило Ацуми-сана возмутиться, потому что уже спустя несколько секунд мать поспешила его заверить.

— Конечно-конечно, я помню про Юкико. Только после того, как она понесет от старшего.

Ненадолго воцарилась тишина. Я чувствовала, как капли пота катились по вискам, но боялась пошевелиться, чтобы смахнуть их.

Я ожидала услышать, что угодно. Но к такому была не готова. Их разговор… это измена и предательство, это заговор против второго самурая страны. Заговор против сёгуна! Такое каралось смертью! И я была уверена, что они убьют меня, если обнаружат, что я стала свидетелем их планов.

— А что, если Минамото не захочет разрывать помолвку? — напряженно заговорила Акико. — Это испортит нам все. Ты же знаешь их… «Минамото не отказываются от своих слов», пффффф, — и она со жгучей, ядовитой насмешкой передразнила Такеши.

Повисла долгая пауза, и я слышала над своей головой лишь тяжелые, глухие шаги: кто-то измерял комнату кругами.

— Тогда мы пустим слух про происхождение девчонки. Такого он точно не стерпит.

— Как и Нарамаро, — Акико печально вздохнула. — Он ведь ее любит… Ками-сама, как бы я хотела, чтобы она никогда не рождалась! Чтобы ее просто не существовало.

Еще одна пауза. Мое сердце быстро-быстро стучало, и я чувствовала, что мне не хватало воздуха, но боялась открыть рот и вдохнуть поглубже.

— Это легко устроить, — безразлично сказал Ацуми-сан.

Я посильнее вдавила тыльную сторону ладони в рот, потому что в груди зародился испуганный вскрик.

— Нет, — почти молниеносно отрезала Акико. — Ее смерть слишком тяжело дастся моему мужу. Ему и так вскоре предстоит оплакать своего когда-то лучшего друга. А ее я спихну замуж подальше от Камакуры, какому-нибудь старику под бок. В конце концов, единственная дочь сёгуна — хорошая разменная монета.

— Нарамаро повторил ошибки нашего отца. Заделал на стороне бастарда.

— Довольно об этом, — повелительно оборвала его Акико. — Я его давно простила. Я родила ему родных, законных сыновей — наследников Сёгуната. Это — самое главное. А вот Такеши Минамото я не прощу никогда, и он поплатится за все. Он отнял у меня двоих детей!

— Как скажешь, дорогая, — примирительно отозвался Ацуми-сан, но мед его слов не вязался с напряженным голосом. — Что-то я устал. Да и выпил больше нужного.

— Это правда, Ацуми-сан, — Акико хмыкнула. — Ступай, отдохни. Впереди у нас сложные дни. Доброй тебе ночи.

Когда стихли их голоса, а затем погас тусклый свет масляной лампы, я еще долго просидела на своем месте. Сил подняться и уйти просто не было. Меня трясло: от холода и от услышанного.

Единственная дочь сёгуна — это я.

Я — бастард, которого Нарамаро «заделал на стороне», как выразился толстяк. Повторил ошибки их отца.

Это объясняло все. Нелюбовь матери… Акико. Нелюбовь Акико.

Которую она не могла или уже не желала скрывать. Ее обращение со мной. Ее пощечины. То, что она почти не оставалась со мной наедине. Не выносила на меня смотреть. Предпочитала общество Юкико. Даже не следила за мной особо, не приставляла своих служанок, за исключением нескольких раз, когда ей нужно было, чтобы я сидела взаперти в комнате.

В остальное же время я — единственная дочь сёгуна — была предоставлена самой себе. Акико не волновало, что я делаю. Чем занята. С кем вижусь. Иными словами, ее не волновала моя честь, потому что Йоко не была ей родной дочерью.

Она меня почти ненавидела.

Но меня спасала любовь отца. Акико терпела ради мужа.

Даже не согласилась на великодушное предложение Ацуми-сана меня убить. Избавиться от меня.

Очень трогательно.

Я почувствовала, что по щекам текут слезы, и поднесла ладони к лицу. Нужно выбираться отсюда. Нужно что-то сделать.

Они замыслили убийство Такеши Минамото — звучит как полнейшее безумие. Они замыслили убийство Таро. И его младшего брата, которого я даже никогда не встречала.

Моя мать… мачеха… жена сёгуна! Она неистово желала вырезать Минамото под корень. Вновь. Как уже пытался однажды сделать клан Тайра, за что и поплатился сполна, ведь все его представители были уничтожены.

Но почему?!

Кое-как, опираясь на дрожащие руки, я поползла вперед и вылезла из-под веранды, лишь достигнув своей комнаты. Седзи были слегка приоткрыты, но внутри никого не было. Я помедлила. Тряхнула головой и пошла вперед.

Я неплохо запомнила направление в тот единственный раз, когда служанка провожала меня в комнаты Томоэ. В той же части огромного поместья поселили и Минамото.

Я кралась по темному саду и благодарила всех известных и неизвестных Богов за столь простое, линейное устройство японских домов. Не знаю, смогла ли бы я исполнить задуманное, если бы их строили по-другому.

Когда мне показалось, что я уже близко, я вновь опустилась на корточки и поползла вперед. Теперь нужно быть осторожнее. Чтобы меня никто не заметил и не поймал, пока я не доберусь до цели.

Седзи в его комнате были раскрыты. Я зажмурилась, собираясь с силами. Меня все еще колотила крупная дрожь: столько всего произошла за последние минуты. И красться по чужому поместью ночью в одиночестве было, конечно, страшно.

Я резко поднялась на ноги и повернулась, заглянув сквозь раздвинутые створки седзи.

Наверное, вся самурайская выдержка потребовалась Таро, чтобы не проронить ни звука. Он видел вещи и пострашнее, чем измазанная в траве и земле невеста, которая, словно из ниоткуда, появляется у него перед глазами посреди ночи.

Он отложил в сторону свиток, который изучал, и встал с татами.

Я поспешно отвернулась, отведя взгляд от его полуобнаженного тела. Конечно же, теплой летней ночью сидел в одних лишь штанах. Спасибо, что хотя бы в них!

— Йоко-химэ?.. — спросил он хмурым шепотом.

Наверное, подумал, что я насланный Богами морок.

Я кивнула и попыталась подтянуться на руках, чтобы забраться на веранду. Таро успел первым: одним движением он подхватил меня, сжав широкие, теплые ладони на талии, и поставил на ноги уже на деревянном полу. И не спешил меня отпускать, вглядываясь в мое лицо.

Внезапно я смутилась от столь пристального внимания, вспомнив, что на щеках были разводы из-за слез, которые я смахивала испачканными в земле руками. Конечно же, остались некрасивые, грязно-серые полосы.

— Что-то случилось, — сказал Таро и чуть сильнее сжал ладони.

Я почувствовала, как под ребрами по телу разлилось приятное тепло.

Резким движением он втащил меня внутрь спальни и задвинул седзи, и я оказалась прижата к нему близко-близко: чувствовала жар, исходящий от его груди. В горле пересохло, и я с трудом сглотнула. Сильное, мощное тело навевало спокойствие и одновременно нагоняло страх.

Сейчас близость с ним казалась мне опасной. Что, если все пойдет не так, как я надеялась? Если он прогонит меня? Если не послушает? Если не поможет?…