Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 4

Когда впереди, сквозь пелену воды и брызг, показался небольшой храм, женщина обрадовалась, позабыв про осторожность. И тотчас поскользнулась и упала прямо на мощеную дорожку, острыми булыжниками изранила красивые, холеные руки, не знавшие тяжелой работы.

От нечаянной боли на глазах навернулись слезы, и она зло их смахнула, и заспешила наверх по холму.

Место, которое она называла храмом, напоминало скорее небольшой каменный алтарь, укрытый от дождя деревянным навесом. Она уговорила мужа возвести его неподалеку от их дома, в тихом и уединенном месте. Кроме нее сюда никто не ходил. Даже ее дети. Что ж. То, о чем она раньше печалилась, сейчас обернулось благом. Не будет ни одного свидетеля того, что она задумала.

Перешагнув через последнюю каменную ступень, она остановилась под деревянной крышей. Вода нескончаемым потоком стекала с темных волос и лица; она вымокла насквозь. Мокрая нижняя рубашка противно облепила ледяное тело; грубо скроенное кимоно служанки впивалось в подмышки. От холода и страха женщина дрожала, непрестанно клацая зубами.

Но это ее не остановило. После пережитого не существовало силы, которая могла бы помешать ей сегодня осуществить задуманное.

Осуществить свою месть.

Сшибаемая с ног ветром, она подошла к огромному серому валуну и остановилась напротив него, опустилась коленями на острые камни. Хорошо бы запалить огонь, но в такую грозу не стоило и мечтать. И потому она достала из-за пояса небольшой, изящный нож, размером с женскую ладонь, и быстро полоснула себя по предплечью. Кровь выступила на белоснежной коже тонкой линией, и женщина поспешно поднесла руку к валуну и сжала кулак.

Словно завороженная, она глядела, как тягучие, густые капли неохотно, медленно стекали по ее запястью и срывались с изящных пальцев, багровыми кляксами оседая на темно-сером камне.

Да. Для такого дела огонь бы ей пригодился.

Но она зажжет его завтра.

Сегодня же пламенем ей послужит жгучая ненависть, за много лет дотла иссушившая ее сердце. Она попросит Богов воздать по заслугам проклятому клану, сгубившему множество невинных жизней. Чудовищам, чьи души чернее самой темной ночи. Тем, на чьих руках лежит кровь людей, которые были ей дороги.

Клан Минамото.

Она была уверена, что Боги услышат ее просьбу.

Не могут не услышать, ведь Минамото не единожды попрали и самих Богов. Они не верили ни во что, кроме силы своей руки и остроты лезвия катаны, и подобное не должно оставаться безнаказанным. Долго, очень долго им покровительствовали, их прощали. Но у всего есть предел, и клан, который смеется Богам в лицо, должен быть уничтожен, а все воспоминания о нем — забыты, вытравлены из людской памяти.

А сколько горя Минамото причинили ей… Многого, очень многого она лишилась по их вине. И она ничего не забыла. Она знала, она верила, что однажды день, когда она сможет им отомстить, настанет. Отомстить за все: за каждую пролитую слезинку, за загубленные жизни ее семьи, за ее страдания.

Она ждала и дождалась. Накануне ей приснилась девятихвостая богиня Кицунэ, и теперь женщина в мельчайших деталях знала, что должна делать.

Она всхлипнула, не сдержавшись, и посильнее сжала кулак. Скрючившись в одной позе, она наблюдала, как густая, жертвенная кровь орошала камень. Ее губы непрерывным шепотом повторяли одни и те же слова, призывая кары на клан Минамото и — особенно — на его главу.

Такеши Минамото, ты ответишь за все.

4. Волнение

Йоко

Ночь я провела без сна. Саюри заходила несколько раз, спрашивала, нужно ли мне что-либо. Она же поведала, что старшая двоюродная сестра Йоко, Юкико, была очень недовольна тем, что я заснула перед ее приходом.

Мое положение в семье вызывало все больше и больше вопросов. Я — дочь сёгуна. Человека, намного более могущественного, чем сам Император. Он назначал правительство-бакуфу и единолично управлял армией.

Отчего мать Йоко относилась к ней с небрежной прохладой? Почему двоюродная сестра позволяла себе проявлять недовольство?.. Я же не в теле бесправной служанки очутилась, которую мог ругать почти каждый.

Я не спала, но время без сна провела с толком. Воспользовалась возможностью побыть в тишине и одиночестве и спокойно обо всем поразмышлять.

Умирать во второй раз и навлекать на себя гнев Кицунэ мне не хотелось совершенно. Она предельно ясно и четко продемонстрировала мне, на что способна, и, наверное, это была лишь малая часть ее возможностей. Я не хотела, чтобы она применила все свои силы на мне. Идею признаться во всем родителям Йоко я тоже отвергла. Сразу после странного поведения матери.

Люди не были добры в мире, в который я попала. А та, которая должна была любить Йоко с рождения, кажется, испытывала к ней неприязнь.

И я решила, что попробую. Умереть я всегда успею — мне ли теперь не знать. Но я попробую еще немного пожить. Присмотрю к Йоко. К ее семье. К книжному миру, который теперь меня окружал. К героям, с которыми я была уже словно знакома, ведь я столько про них читала.

Мне было всего двадцать семь лет, когда я умерла. Там, в своем прежнем теле и своей прежней жизни. И это чертовски мало. Я столько не успела сделать, столько не успела почувствовать. Не вышла замуж, не стала матерью.

Как бы то ни было, Кицунэ подарила мне второй шанс. И, если хорошенько подумать, не таким уж плачевным было мое положение. Я знала мир, в который попала — и не только на уровне ощущений и эмоций Йоко. Я очутилась в теле дочери сёгуна, а не несчастной крестьянки, которая вынуждена горбатить спину, день и ночь выращивая рис.

У меня все может получиться. Надо только не наделать глупостей в первые дни, не привлечь к себе излишнего внимания, ни во что не вляпаться. А потом — выйти замуж за Таро Минамото, старшего сына и наследника Такеши Минамото.

Что может быть проще, да?..

Я — Йоко Татибана, единственная дочь сёгуна Нарамаро Татибана. У меня есть два старших брата и старшая двоюродная сестра, которая фактически выросла со мной во дворце. С Юкико мы не ладили с самого детства.

В памяти одно за другим проносились воспоминания Йоко: как Юкико требовала самые лучшие отрезы шелка и самые красивые украшения. Как смеялась над долговязой и нескладной Йоко, обидно обзывала ту неуклюжей цаплей. Как мать — Акико — не заступалась, не делала замечаний, не пресекала детские капризы.

Я подавила горькую улыбку. Что-то в людской природе никогда не меняется — будь ты в двенадцатом веке или в двадцать первом.

Рано утром меня пришла будить Саюри.

— Ваша матушка велела вам присоединиться к завтраку вместе с женщинами, — она заметно смущалась, когда передавала слова Акико. — Мы принесем воды для купания.

Любопытно. Было ли то, что она пересказать не решилась? Или намеренно оставила при себе, чтобы не расстраивать Йоко, с которой они были не просто близки как служанка с госпожой. Их отношения были гораздо теплее, чем между двоюродными сестрами.

Я кивнула. Какой у меня оставался выбор?

Саюри с поклоном вышла из комнаты и вернулась уже вместе с еще девушками, имен которых я не помнила. Пока они таскали воду в соседнее помещение, которое скрывалось за раздвижной дверью, я медленно поднялась с футона и подошла к седзи и слегка сместила в сторону одну из створок.

Сквозь решетчатые переплеты в комнату ворвался теплый ветер, принесший с собой аромат цветов из сада. Я на мгновение прикрыла глаза, позволив легким дуновениям коснуться моего лица. Кажется, в этом мире совсем недавно началась весна.

Седзи выходили прямо на роскошный, утопающий в зелени сад. Окинув его неторопливым взглядом, я увидела четырех самураев, что стояли на деревянной веранде-энгава по обе стороны от меня. Они были одеты в темно синие, почти черные кимоно — традиционный цвет клана Минамото.

В лучах мягкого, рассеянного солнечного света я смогла, наконец, рассмотреть комнату, в которой очнулась. Меня поразило богатое убранство, на которое прежде я не обращала внимания.