Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 22

— Когда ты уедешь? — таким же шепотом спросила я.

— Через три дня. Когда мы покинем наши земли, — его глаза вдруг расширились, и Таро столько резко вскинул руку, что я невольно отшатнулась назад, словно он пытался меня ударить.

Эта инстинктивная реакция Йоко так поразила меня, что я замерла на месте, повергнув своего жениха в еще большее замешательство. Он посмотрел сперва на свою поднятую руку, потом на меня и скривился в болезненной усмешке.

— Я заметил у тебя в прическе сенбоны.

— Подарок твоей матушки перед отъездом.

Улыбнувшись, я встретила его взгляд и почему-то забыла, как дышать. Он так смотрел на меня… Я никогда не видела у него такого мягкого выражения глаз, как в ту секунду. Что-то толкнуло меня вперед, и я буквально налетела на его широкую, крепкую грудь, и Таро сжал ладонями мои плечи, слегка отстранив от себя. Он склонился, чтобы снова заглянуть мне в глаза, и оказался так близко… Его губы накрыли мои, и мой удивленный вздох погас в нашем поцелуе. Горячая волна пронеслась через все тело, зародившись внизу живота, и заставила сердце биться чаще. Я прикрыла глаза, почувствовав, как закружилась голова, но спустя несколько секунд все закончилось, и я не смогла сдержать разочарованный стон.

Самоконтроль Таро оказался гораздо лучше моего. Он разорвал наш поцелуй и шагнул назад, но я заметила его сбившиеся дыхание и удовлетворённо улыбнулась.

— Я отведу тебя к шатру, Йоко-химэ, — сказал он тихо.

Я лишь кивнула, слушая, как колотилось сердце. Больше мы не сказали друг друга ни слова. Лишь на прощание, когда мы подошли к шатру, где меня дожидалась верная Саюри, Таро вновь заговорил со мной. Он уже полностью восстановил утраченный контроль и вернулся к серьезному тону.

— Больше не подглядывай за мной, Йоко. В следующий раз я не промолчу, — сказал он без улыбки.

Но я уже знала, с каким напором и натиском он может целоваться. Знала, как может вздрагивать от моих прикосновений.

— Следующего раза не будет, — я улыбнулась прозвучавшей двойственности и поспешила шагнуть в шатер под неустанным взором бедняжки-Саюри.

И как бы ни была забита моя голова глупыми мыслями о поцелуе, заснула я, думая совсем о другом.

Кицунэ сказала мне, что союз между мной и Таро нужен для того, чтобы спасти Такеши Минамото и весь его клан.

Но что, если она соврала?

Из рассказа Таро совсем не следовало, что Минамото невероятно нуждались в этом браке. Напротив, они возражали, и лишь благодаря настойчивости сёгуна помолвка все же состоялось.

Как-то это совсем не вязалось с тем, что рассказала мне Кицунэ.

Так кто же из них врет?

14. Предвестник бури

Сон в шатре на тонком футоне посреди огромного лагеря, где непрестанно звучали громкие голоса, ржали лошади, шелестела одежда и звенела броня был тем еще удовольствием. Сперва я проворочалась пару часов, с завистью прислушиваясь к размеренному дыханию Юкико и пытаясь хоть немного разобраться с сумятицей на сердце и в голове. А еще размышляла, стоит ли мне опасаться двоюродной сестры, или она не попытается убить меня во второй раз на глазах у множества людей? Нужно сказать, подобные мысли не добавляли желания закрыть глаза и повернуться к Юкико спиной.

Ближе к утру я, наконец, заснула, но лагерь начал просыпаться, и этот шум меня разбудил.

Из шатра я вышла злой и невыспавшейся, а впереди меня ждал нелегкий день. А потом еще один и еще, и еще…

— Почему мы не можем останавливаться в домах у людей?! — в сердцах воскликнула я, когда Саюри подала мне для умывания ледяную воду: за ночь она остыла. — У клана обширные земли, должны быть и богачи, и купцы, и местная знать…

Служанка втянула голову в плечи, словно опасалась удара, и боязливо огляделась по сторонам.

— Говорят, что Такеши-сама никогда не останавливается в чужих домах.

— Вот как? — я подняла на нее взгляд, чувствуя, как сотня иголочек впивается в замёрзшие щеки и ладони. — Почему?..

— Кто бы знал, госпожа, — Саюри пожала плечами и протянула мне гребень для волос.

Закончив приводить себя в относительный порядок, я решила немного побродить по лагерю. Первые солнечные лучи как раз показались над макушками деревьев и высушили выпавшую на траве росу. В воздухе все еще пахло ночной свежестью, а над поляной, на которой мы остановились, разносилось веселое щебетание птиц.

Мое идеалистическое любование природой прервал громкий голос матери: стоя у шатра с одной из своих служанок, Акико звала меня.

Закатив глаза, я вздохнула и покорно поплелась к ней, подспудно не ожидая ничего хорошего. Слишком разгневанно она выкрикнула мое имя.

— Да, матушка? — я предусмотрительно остановилась в шаге от нее, не став подходить слишком близко.

Верная Саюри, следовавшая за мной бесшумной тенью, стояла сбоку от меня и беспокойно кусала губы.

— Это правда, что вчера ночью ты шлялась по лагерю, словно непотребная девка, а потом позволила этому сопляку себя поцеловать? — прошипела Акико угрожающим тоном, едва ли не выплевывая каждое слово мне в лицо.

Я бросила быстрый взгляд на служанку, маячившую за спиной матери: какая-то старуха со злющим взглядом и седыми волосами довольно ухмылялась и даже не пыталась спрятать злобу.

— Отвечай! — рявкнула Акико, потеряв терпение. — Отвечай, дрянная девчонка!

Йоко — бедная мертвая девочка — просто заледенела. Память тела сыграла сейчас против меня. Я не могла толком ни пошевелиться, ни рот открыть. Душа умершей Йоко боялась матери сильнее смерти, и потому она оцепенела, когда Акико принялась орать и сыпать оскорблениями.

Я ничего не могла поделать, просто ничего.

— Непотребная девка! — взревела Акико, которой и не нужны были мои слова. В один шаг она преодолела расстояние между нами и отвесила мне две болезненных пощечины: раз, другой!

— Позор нашего рода! Во дворце сёгуна и шагу из своей комнаты не ступишь! Как ты смеешь так позорить отца и своего господина?!

Пришедшая вместе с пощечинами боль отрезвила и позволила мне вернуть контроль над телом. Я отмерла вместе с Йоко, тряхнула головой и вскинула к лицу руки, и третий удар матери угодил мне по запястью. Акико взвыла, задев собственную ладонь, и едва не набросилась на меня с кулаками: помешал появившийся из неоткуда сёгун.

Он схватил жену за руки и повернулся ко мне.

— Что ты опять натворила?! — спросил свистящим, тихим шепотом, и я проглотила горькую обиду и все свои жалобы.

Ну, конечно. Я натворила.

А не моя мать сошла с ума и набросилась на меня ни с того ни с сего.

— Целовалась со своим женихом, отец! — вскинулась я, решив, что терять больше нечего. — Тебе же нужен этот союз! Вот я и занималась его укреплением.

Судя по опешившему лицу Нарамаро, он впервые в жизни услышал, как дочь решила постоять за себя, а не молча сносить все оскорбления.

— Акико?.. — теперь он повернулся к жене, которую по-прежнему удерживал за запястья.

Щеки жутко болели, я физически чувствовала, как горели на них следы, оставшиеся от ладони матери. Я ненавидела, когда били по лицу. Мне казалось это самым унизительным, самым отвратительным наказанием. Лучше уж ремень, чем пощечины.

— Твоя дочь — непотребная девка! — выплюнула Акико в лицо сёгуна и мазнула по мне брезгливым взглядом, отчего сразу же захотелось втянуть голову в плечи и исчезнуть с ее глаз.

Но я лишь распрямилась и выше подняла подбородок. Ну, уж нет. Я на твою милость сдаваться не собираюсь.

— Женщина! — одернул ее Нарамаро и обернулся к Саюри. — Сделай что-нибудь с ее щеками, — кивок в мою сторону. — А ты, — снова к Акико, — ступай в свой шатер, и чтобы я тебя не видел и не слышал до вечернего привала!

Он грубо пихнул жену в объятия служанки, которая, по всей видимости, и подглядывала за мной ночью, и старая карга увела мою мать, что-то ей втолковывая.