Майор: Сорокапятка (СИ), стр. 49
Бывший командир 512-го писал из Свердловска, из запасной бригады, где он теперь готовил пополнение. Письмо было деловое, на трёх страницах, и заканчивалось так:
«Ковалёв, у меня к тебе просьба. Напиши мне, чему ты за полтора года научился, самое главное, коротко, пунктами. У меня тут через руки идут по три тысячи человек в месяц, и я их учу по наставлениям тридцать девятого года, потому что других нет. Мне нужно то, что ты знаешь сейчас. Всё остальное они узнают сами, но за это они заплатят».
Ковалёв ответил ему в тот же вечер, при коптилке, на двенадцати страницах.
Он писал до трёх часов ночи и потом ещё два вечера, и это было самое длинное, что он написал за всю войну.
Одиннадцатого ноября немцы начали последний штурм.
Ковалёв знал, что он последний, и знал, что через восемь дней всё изменится, и это знание в те дни не помогало ему совершенно, потому что одиннадцатого, двенадцатого и тринадцатого ноября его два орудия работали так, как не работали за всю войну.
Немцы шли на завод. Они ввели в дело всё, что у них было, и на отдельных участках вышли к Волге, разрезав армию на куски, и на третий день штурма расстояние от переднего края до берега в полосе соседней дивизии составляло двести метров.
Первое орудие Ковалёв поставил в проломе цеховой стены, вторым закрыл улицу, ведущую к берегу.
Девять снарядов на ствол превратились в двадцать два — Сычёв ночью притащил ящики с полузатопленной баржи, севшей на мель в трёхстах метрах ниже по течению, и это была отдельная история, которую Ковалёв узнал через неделю и в подробностях знать не захотел.
Гуськова убили тринадцатого.
Он в тот день работал со штурмовой группой на соседней улице: договорился с пехотным лейтенантом за две минуты, выкатил орудие в пролом, снёс два пулемётных гнезда и держал улицу, пока группа не вошла в дом.
Немцы ответили штурмовым орудием — самоходкой, вышедшей из-за угла в семидесяти метрах.
Гуськов увидел её первым и успел развернуть ствол, и они выстрелили почти одновременно, и оба попали.
Из расчёта уцелел один — заряжающий, отброшенный взрывом за станину.
Ковалёв пришёл туда через час, посмотрел на разбитое орудие и на то, что осталось от позиции, и постоял, как стоял всегда.
Он вспомнил его языкастым, наглым, весёлым: как он врал новенькому про старшину, который записывает, где кого закопал, с азимутом; как он умел за минуту договориться с любым пехотным командиром; как он утверждал, что крыса съела у него бровь.
Дивизион остался с одним орудием.
Девятнадцатого ноября Ковалёв проснулся в четыре часа утра.
Он проснулся сам, без побудки, и минут двадцать лежал в подвале на ящиках, глядя в темноту, и ждал.
В семь двадцать началось.
Сначала это было похоже на далёкую грозу — низкий, ровный гул с северо-запада, из-за Дона, от Клетской, от Серафимовича. Потом гул сгустился и перестал разбираться на отдельные удары. Он шёл сплошняком, и земля в подвале мелко подрагивала, и с потолка сыпалась пыль, хотя до этого места было девяносто километров.
Ковалёв вышел наверх.
По всему берегу, из подвалов и щелей, вылезали люди и стояли, повернувшись на северо-запад, задрав головы.
— Что это? — спросил кто-то.
— Это по немцу, — сказал другой голос. — Слышишь, оттуда? Это не по нам.
Ковалёв слушал восемьдесят минут.
Он слушал профессионально, как слушал всю жизнь: считал плотность, прикидывал калибры, оценивал ширину участка. И то, что он слышал, укладывалось только в одно.
Артиллерийская подготовка фронтового масштаба. Не дивизионная, не армейская — фронтовая. Полтора-два часа, тысячи стволов, участок в десятки километров.
Такое делают один раз и не для того, чтобы улучшить свои позиции.
— Товарищ капитан. — Рядом стоял Мамаев. — Что это?
Ковалёв ответил, тщательно выбирая слова, потому что каждое из них он мог обосновать.
— Это наступление, — сказал он. — Не наше, не в городе. Западнее и севернее. Слушайте плотность: столько стволов на одном участке не ставят для обороны. Значит, наступают. Значит, будут наступать на юг, чтобы отрезать.
— Отрезать кого?
— Тех, кто в городе, — сказал Ковалёв. — То есть тех, кто дерётся с нами.
Мамаев посмотрел на него. Потом на северо-запад. Потом снова на него.
— Товарищ капитан, а если южнее тоже?
— Если южнее тоже, — сказал Ковалёв, — то это не наступление, а окружение.
Через сутки загремело южнее.
Он сидел в подвале при коптилке, слушал и с трудом удерживал лицо.
Двадцатого ноября пошёл Сталинградский фронт — с юга, от Сарпинских озёр, — и всё, что он знал про операцию, которая в его прошлой жизни называлась «Уран», сходилось теперь с тем, что он слышал ушами.
Он знал, что двадцать третьего ноября у Калача передовые части двух фронтов соединятся и что в кольце окажется больше трёхсот тысяч человек. Он знал, что немцы попытаются деблокировать их в декабре и не смогут. Он знал, что второго февраля всё кончится.
И вот тут с ним случилось то, чего он не ожидал.
Ему стало страшно.
Не за себя. Впервые за полтора года он испугался того, что знание его подведёт, — что вот сейчас, в этот раз, история пойдёт иначе, потому что он в ней уже полтора года топчется: копает окопы в чужом тылу, учит зенитчиц бить по танкам, раздаёт тетради, спасает людей, которые должны были умереть, и убивает немцев, которые должны были жить.
Он посчитал.
За полтора года его дивизион и его батареи сожгли около шестидесяти единиц бронетехники. Его «Указания» разошлись по трём фронтам, и по ним воюет неизвестно сколько батарей. Девять ям, отрытых под Ельней, вывели из котла две батареи вместо одной. Зенитчицы Мещерякова, обученные им за три часа, отбили атаку двадцать третьего августа с четырьмя подбитыми танками вместо, возможно, нуля.
Мир, в котором он жил, изменился. Не сильно — но изменился.
А если изменился — почему двадцать третьего ноября обязательно должен быть Калач?
Он просидел с этой мыслью всю ночь и к утру нашёл единственный ответ, который его удовлетворил.
Ответ был такой: неважно.
Если история идёт по-прежнему, он делает то, что делал. Если она свернула — он тем более делает то, что делал, потому что тогда его знание бесполезно и остаётся только ремесло. В обоих случаях действия одинаковые, а значит, вопрос не имеет практического значения.
Он записал это в тетрадь двумя строчками, без объяснений, чтобы никто не понял, и почувствовал огромное облегчение.
Двадцать третьего ноября, в шестом часу вечера, в подвал скатился связной из штаба армии.
Он был в шинели нараспашку, без шапки, и орал ещё с лестницы:
— Товарищи командиры! Соединились! У Калача соединились! Немец в кольце!
Дальше было то, чего Ковалёв не видел ни разу за полтора года.
В подвале сидело человек двадцать. Голодные, грязные, не мывшиеся месяц, с одним орудием на весь дивизион, и трое из них были ранены и не эвакуированы, потому что переправа не работала.
Они сошли с ума на четыре минуты.
Орали. Обнимались. Кто-то плакал, не стесняясь. Кто-то бил кулаком в стену. Молодой боец из последнего пополнения кричал «попались, попались!» и не мог остановиться, пока его не встряхнули за плечи.
Сычёв сидел на ящике и молчал.
Ковалёв посмотрел на него и увидел, что старшина плачет — беззвучно, ровно, не меняя выражения лица, глядя прямо перед собой, и слёзы текут по щекам в седую щетину.
— Пётр Игнатьевич, — сказал Ковалёв.
Старшина вытер лицо ладонью.
— Я, товарищ капитан, — сказал он ровным голосом, — сорок первый вспомнил. Как мы под Вязьмой шли, помните? Девятнадцать суток. И как я, дурак, панораму нёс.
— Помню.
— Вот теперь они пойдут, — сказал Сычёв. — По этой самой степи. Только зимой и без панорам.
Он высморкался и добавил своим обычным хозяйственным тоном:
— Разрешите выдать по сто грамм? У меня на такой случай отложено.