В разводе. Тост за бывшего! (СИ), стр. 62
Мне, наверное, ещё было очень страшно, что он не Яша. Это Яшу я знала как облупленного, и то он умудрился меня предать. Это Яше я ставила горчишники и за руку вела его к своему подологу, потому что Яша так любил старые туфли, что у него ноготь на большом пальце левой ноги врос, и палец этот распух, а он стеснялся сам пойти к какому-нибудь незнакомому врачу.
— Что я, баба, ходить на педикюры?
Это Яшу я знала как облупленного – каждый сантиметр его тела, каждую реакцию его тела я выучила.
И то он меня предал.
А здесь – незнакомый, сильный, смелый, дерзкий. Я побоялась Новикова. Я в него влюблена. Я побоялась, что если я его полюблю, его предательство станет последним гвоздём в крышку моего гроба. Как бы я не рассказывала о том, что да, всё будет нормально – ничего нормально не будет. Я обожглась, я испугалась. Меня променяли на суррогат на двадцать лет моложе. И Новиков, скорее всего, через десять лет поступит точно так же. Потому что у него в окружении молодые девочки. И он будет продолжать это всё видеть. Кто-то может сказать, что мне надо было почувствовать себя богиней в компании его друзей.
Да нет, я просто уже понимала, что эти отношения точно так же приведут к тому же, что случилось в Питере.
Я вызвала такси с Революционной. Села в машину и отчаянно старалась держать морду кирпичом.
Ведь шоу должно продолжаться, милая пташка!
Шоу должно продолжаться.
Улыбайся, сияй.
Никто на этом спектакле не должен понять, что вены вскрыть хочется от того, что любовь по ним бежит горячая, опьяняющая и дурманящая.
Улыбайся, пташка!
Никто не должен знать, что тебе безумно страшно и тяжело. Никто не должен даже задуматься, будто бы ты можешь испытывать такое.
Улыбайся!
Я улыбалась.
С натянутой улыбкой готовила ужин, осторожно расспрашивала у Леры, как ей новая машина. Марк сидел и бурчал о том, что в Москве отец подобрал несколько огроменных квартир, хотя он не понимает, зачем они ему.
Я на всё это мило улыбалась, взмахивала руками, была той самой приятной матушкой целого семейства.
Я звонила маме и ласково щебетала о том, что бабуля опять отжигает.
Я звонила бабуле и соглашалась на то, что в выходные я приеду и буду аккомпанировать ей за воскресным обедом.
Даже когда я вытащила из аквариума Кешу, я тоже улыбалась.
Говорила своей черепахе о том, что жаль, он не лягушка. Может быть, если бы я его поцеловала, он бы превратился в прекрасного принца с гарантией на то, что никогда больше не будет больно. Кеша смотрел на меня, медленно затягивая веком зрачок. Кеше было наплевать. Иннокентий – у нас такое создание, что ему плевать по факту на всё, кроме своего капустного листа.
Я улыбалась утром, глядя на своих котяток, которых ругать сил нет и притопить страшно – жалко же.
Я улыбалась, когда встретилась с заказчицей, которая просила обязательно пригласить нескольких звёзд. Я говорила, что да, мы со всем справимся, да, у нас есть контракты с этими людьми, да, это не первое сотрудничество.
Улыбка намертво приросла к моим губам.
Только по ночам я отдирала её, растирая эти самые губы растворителем, чтобы от клея не жгло. И ложилась в постель с пустым взглядом, ноющим сердцем, пульсирующей болью где-то между рёбрами, отдающейся болезным эхом в груди.
Я ходила, улыбалась всему миру.
Да, черт возьми, даже когда Яша в очередной раз приехал со мной поговорить о том, что Марку он квартиры выбрал, я улыбалась.
– Ты сама бы посмотрела, может быть, получше варианты предложишь?
Я сидела, как дура, и улыбалась.
Яков не выдержал.
– Ты чего?
– В смысле, ты о чём? – произнесла я, опуская глаза к монитору.
– Чего у тебя происходит? – Остановился напротив моего стола Яша и тяжело задышал.
– Ничего. Квартиру вот Марку выбираем. Или что, ты хочешь, чтобы мы выбрали что-то другое?
– Не обманывай меня. Что у тебя случилось?
– У меня случился гандон-муж. Мне кажется, это достаточно для того, чтобы я имела дурной нрав и имела всех вокруг на эту тему.
Да, фальшивую улыбку Яша разглядел.
Но это никак не отменяло того, что через пять дней после разговора с Новиковым я набрала Аню Гагарину.
– Анют, – шепнула я в трубку, сидя в туалете. – Анют, помнишь, что ты мне обещала?
– Майя, – точно так же тихо и скуля, отозвалась Гагарина.
И я, всхлипнув, произнесла:
– Пожалуйста, не оставляй меня одну в этот момент.
– Когда?
– Через полчаса.
– Я еду. Я еду, Майя.
***
Глава 72
Глава 72
В которой местечковый бизнесмен понимает очень многое о превратностях судьбы и дурном нраве нескольких поколений женщин.
Когда Майя уехала, Акулина Арнольдовна посмотрела на меня с прищуром.
– Не купишь виллу?
– Да, куплю, – ворчливо отозвался и потёр переносицу.
Я думал, что всё будет намного страшнее. Я думал, что Майя начнёт переживать и как-то излишне эмоционально реагировать. Но Майя проявила чудеса дипломатии. Хотя я подозревал, что эта дипломатия у неё исключительно до машины, в которую она сядет и начнёт орать матом на всё, что шевелится. И самое интересное, что она была не похожа на ту женщину, которая провела ночь в компании мужчины. И это заставляло меня о многом задуматься. Например, о том, что а может быть, я что-то не то разглядел ночью? Может быть, ещё не всё потеряно.
– Я так понимаю, такса расклада карт — вилла?
– Глупости ты понимаешь, Яша, раскинем попозже, когда обстоятельства и вводные изменятся.
— Я не уверен, что это влияет как-то.
Акулина Арнольдовна презрительно прошлась по мне взглядом и цокнула языком.
– Не влияет только количество мозгов в твоей голове на дурной. Ты двадцать лет назад был дурачком. А сейчас смотри, мозгов-то прибавилось, а ситуация не изменилась, глупости все творишь.
Акулина Арнольдовна потянулась и вытащила мундштук. Я хлопнул себя по карманам брюк и заметил:
– В общем, так с виллой что решим? Слетаете, посмотрите апартаменты этой осенью, которые я предлагаю, и потом будем рассуждать. А мой риелтор в Стамбуле сгоняет в Анталию и посмотрит эту вашу виллу. Может, там вся краска облупилась и в сортирах плесень.
– Ну, скажешь тоже, – оскорблённо выдала Акулина Арнольдовна.
Но её устроил мой ответ. Хотя я действительно понимал, что лучше обойтись апартаментами.
Весь день, провозившись на работе, я сдерживал плохо контролируемую ярость. Хотелось набрать Новикова, забить ему стрелку и желательно в какой-нибудь подворотне, разукрасить ему физиономию под хохлому. Чтоб не смел к Майе лапы тянуть. А потом я себя останавливал. Потому что я не имею на это никакого права. Я любое право на ревность потерял в тот момент, когда оказался в постели с другой женщиной. Ревновать имеет право мужчина безумно верный, а не такой, как я. И почему-то сейчас адюльтер мне не казался таким уж привлекательным. Почему-то сейчас приходило дурное осознание, что я же ничего не выиграл. Я только потерял. Потерял самую чудесную женщину, потерял самую прекрасную семью. Я даже, мне казалось, детей потерял.
Сердце снова противно заскулило. И я от раздражения фыркнул сам на себя, попросил принести мне ромашкового чая. Хотя подозревал, что при нынешней жизни, чтобы это сердце успокоить, необходимо было жрать ромашку, как корове, прям с поля.
Недовольная кивнув своей секретарши, я поджал губы, увидев в списке посетителей Таволгина. Ох.
Он залетел ко мне, пыша недовольством и раздувая ноздри, словно бык на корриде.
– Если ты думаешь...
– Ой, да господи, я тебя умоляю. Ни черта я не думаю, – отозвался я, противно причмокивая ромашковый чай.
Таволгина это вывело из себя, и он передёрнул плечами.
– Знаешь что, Яков, я думал, что у нас с тобой профессиональные отношения. А вместо этого выяснилось, что ты, оказывается, тот ещё кидала.
– А давай я тебе другую историю разложу на основе имеющихся фактов. Мне сорок пять. Твоя племянница моложе меня чуть меньше чем на двадцать лет. Через пять лет мне будет пятьдесят. Мне будет глубоко фиолетово, какой формы у неё зад. А ей нужен будет бычок в постели. Так что ты соотнеси как-то эти два факта и, во-первых, прекрати молодую девку обрекать на жизнь со старым ворчливым говнюком. А во-вторых, прекрати этого говнюка лишний раз доставать. Если ты не понял, то мои юристы уже начали процесс по разделу наших средств. Ну, ты же помнишь, что я могу и без юристов ещё напакостить.