Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 97

– Отмываете оставшиеся кабинеты, – заявил завхоз.

На мой вопрос, какие именно, он не смог назвать номера. После он пошёл пересчитывать и сверять с записями в журнале.

Народ в это время радостно болтался по коридору. Девчонки перевернули вёдра донышками вверх и сидели на них. Парни оккупировали подоконники. Я стоял, привалившись к стене, когда ко мне подошёл Васька.

– Слышь, Хадыжа, у нас там такой шухер в районе, – решил он поделиться новостями.

– Что случилось? – вполне искренне заинтересовался я.

– Да там одного немецкого прихвостня поймали какие‑то народные мстители.

– Да ну…

Мой интерес к рассказу сразу возрос.

– Почти рядом с моим домом, оказывается, не то полицай, не то каратель жил, – стал рассказывать Татаринов. – На шее у него картонка висела. Написали, кто он такой и что делал. Как немцам служил. Народу тысячу убил. Все имена перечислили. И сами подписались: «Народные мстители».

Я едва не поперхнулся.

– Тысячу фамилий? – переспросил у Васьки.

– Ага. Ночью пришли. Трое или четверо. В масках. Одного вроде даже с пистолетом видели. Того карателя связали, мешок на голову надели. Пытали, наверное. Говорят, он весь избитый был, – Татаринов понизил голос: – Говорят, у него легавые золота нашли несколько килограммов и ящик с автоматами.

Я начал получать удовольствие от этого разговора, поражаясь народной фантазии.

– А ещё что говорят? – подтолкнул я Ваську к продолжению.

– «Народные мстители» не только этого взяли. По всему Краснодару бывших полицаев ищут. Составили списки. Ночью ходят и связывают.

– Откуда списки‑то? – окончательно офигевая, спросил я.

– Да кто его знает? Говорят, у них даже фотографии есть, – и, правильно расценив выражение моего лица, Василий уверенно добавил: – Чему удивляться? Народные мстители – они не дураки. У них всё продумано.

Ну конечно! И как это два мокрых дурака с керосиновой лампой превратились в подпольную организацию, располагающую агентурной сетью, фотографиями и списками бывших полицаев?

Продолжить обсуждение такой занятной темы мы не успели. Илья Петрович нашёл нам работу, велев отмывать окна в коридорах, а после – полы. Смысла в мытье полов я не видел. Их снова затопчут, когда начнут мебель таскать, но почему бы не изобразить бурную деятельность, пока нам не придумали другой род занятий, более трудоёмкий.

Так что занялись поставленной задачей и умудрились растянуть её как раз до трёх часов дня.

Слухи о полицае, золоте и народных мстителях широко охватили город. Придя домой, я услышал эту же историю уже от бабушки.

– Ты слышал, чего нынче про Дубинку рассказывают? – спросила она, едва я переступил порог.

– Нет. А что?

– Бывшего полицая какого‑то ночью поймали. Прямо дома. Говорят, человек двадцать пришли за ним.

Я поперхнулся.

– Двадцать?

– Ну, может, и не двадцать. Люди всякое говорят. Но много. Связали его, картонку на шею повесили и написали, что он десять тысяч человек погубил.

– Откуда такие сведения? – не смог я удержаться от вопроса.

– Зина с угла узнала. Ей соседка рассказала. А соседке – муж сестры. Он сам видел. Пришли в форме, не то милицейской, не то железнодорожной, и повязали того изверга.

Краснодар, похоже, действительно весь взбудоражило. Борис на работе послушал ещё несколько версий происшедшего и, вернувшись, театрально изобразил печальную мину.

– Валь, ты даже не представляешь, что теперь рассказывают.

– Ну?

– Оказывается, того полицая не просто связали. Его, говорят, народные мстители вычислили давно. Следили за ним чуть ли не с самого освобождения Краснодара.

– Ничего себе!

– Говорят, по всему городу сейчас бывших полицаев ищут. Один мужик на работе вообще сказал, что на Карасунах бывших немецких прихвостней целая шайка прячется. В камышах. С войны там сидят, представляешь? Оружие у них, золото, документы немецкие. Днём не высовываются, ночью выбираются.

– Ну да? – хмыкнул я.

– И самое интересное, что про «нашего» говорят. Золота у него мешок нашли, килограммов на пятьдесят, а то и на сто.

Дальше сдерживаться не было сил, и мы дружно расхохотались.

В воскресенье с утра мы с бабушкой собрались на Сенной рынок. Она, как обычно, – за продуктами, а я – под предлогом помочь нести сумку да заодно посетить барахолку. Мол, хочу себе часы присмотреть. Почти сто рублей у меня осталось с прошлых заработков, плюс ещё пятьдесят – те, что я продемонстрировал утром в пятницу.

Мама сильно сомневалась, что за такие деньги я смогу приобрести часы.

– Так я же не новые буду брать, – возразил я.

К популярному тогда «Полёту» я уже приценивался. В магазине они стоили триста пятьдесят рублей и были мне не по карману. Но настоящей причиной, почему я увязался за бабушкой, было желание проверить облигацию.

Никаких центральных газет мы дома не выписывали. Таблицы выигрышей по облигациям печатали и в «Советской Кубани», но мы её забыли выписать на этот год. У мамы и без того хватало обязательной прессы: как учительнице ей полагались «Литературная газета» и «Учительская газета». Рыбаковы раньше получали «Советскую Кубань», и этой печатной продукции хватало всем. А мама после всех тех событий просто забыла про газету.

В любом случае для меня всё складывалось удачно. Мои женщины облигации госзайма ещё не проверяли, и я как бы между прочим предложил бабушке посмотреть таблицу.

Так‑то в воскресенье сберкассы были закрыты, но на рынке у входа всегда висел щит, на который вывешивали официальную таблицу выигрышей.

На рынок приезжало много колхозников, и не у всех была возможность достать «Правду» или ту же «Советскую Кубань». Поэтому щит пользовался популярностью. Народ с интересом ждал розыгрыша и потом торопился проверить свои номера. В сентябре 1952 года проверяли облигации, выпущенные в 1951‑м.

Баба Лиза к моему предложению отнеслась благосклонно. Один раз мы уже выигрывали пятьсот рублей. Вдруг и второй раз повезёт. В прошлом году Павлу на эти деньги накупили сухофруктов и отправили посылкой в Забайкалье.

По пути к рынку бабушка, обходя многочисленные лужи, строила планы на тему того, что, если выиграем хотя бы сто рублей, всё равно Павлу посылку соберём. Я вяло возражал, аргументируя тем, что Павел и сам уже через две недели в отпуск приедет.

– Смысл посылку слать? Мы его самого нагрузим.

У ворот Сенного рынка со стороны Шаумяна было не протолкнуться. В воздухе витал типичный запах рынка. Пахло спелыми арбузами, мочёными яблоками, жареными семечками, лошадьми и навозом. Чуть в стороне от главного входа, прямо на заборе, красовался огромный, сколоченный из досок щит.

Возле щита толпилось немного народа, сверяя свои облигации.

– Ба, вначале проверяем облигации, потом за продуктами? – уточнил я. – Чтобы потом тут с сумками не стоять.

Бабушке было без разницы. Она как раз услышала диалог двух станичных тёток о некоем краснодарском полицае с мешками золота и поспешила влезть в разговор, чтобы просветить их. Мол, всё было совсем не так, и она знает лучше.

Проверять облигации я начал с тех, что были у мамы. Представьте моё удивление, когда одна из них выиграла пятьдесят рублей! Но это была, как говорится, разминка. Дальше я вынул ту самую облигацию, номера которой выучил наизусть. Водить пальцем по листу не стал. Просто посмотрел издали.

Всё верно. Это она.

Теперь нужно было как‑то аккуратно донести новость до бабушки, чтобы она прямо здесь, на рынке, в обморок не упала.

Оторвать её от колхозниц удалось не сразу.

Бабушка надела старенькие очки, сдвинула платок на затылок и принялась искать взглядом нужный год и серию.

Её палец медленно скользил по серой газетной бумаге. Вдруг палец бабушки замер. Очки чуть съехали на кончик носа. Она перевела взгляд со стенда на облигации в своих руках, потом снова на щит.

– Валя… – её голос вдруг стал удивительно тонким, похожим на писк. – Валичка, глянь‑ка… Это что ж такое?