Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 96

Домой добрались в начале пятого утра. Тихо открыли калитку и сразу пошли во времянку. Конечно же, нам не терпелось проверить, сколько мы взяли «добычи». Но вначале чуть обсушиться и согреться чаем не помешало бы.

Как будем бабушке объяснять, почему топили печь ночью, я потом придумаю. Главное сейчас не простыть после такой ночки. В принципе, ноги были в сапогах и не промокли, так что, думаю, чая будет достаточно, чтобы прийти в себя. Кроме чая, здесь на полке осталось и варенье, недоеденное нами ещё в прошлые посиделки.

Наконец, когда дрова разгорелись, мы закрыли дверь, занавесили окно и стали проверять содержимое банок.

В той, что не была запечатана, оказалось ровно сорок тысяч рублей. Банку с крышкой, обмазанной чем‑то похожим на парафин, мы открыли с трудом. Внутри были туго уложены ещё пятьдесят тысяч разными купюрами.

Боря задумчиво почесал затылок. Азарт и предвкушение сошли на нет.

Деньги были огромными!

И у нас возникла та же проблема, что и у полицая. Как это всё легализовать?

Правда, есть ещё облигация. Эту проще выдать за свою. К тому же имеется расписка, что некий Ершов Михаил Матвеевич обменял облигацию на шестьдесят тысяч рублей добровольно.

– Здесь, вероятно, выигрыш на пятьдесят тысяч, – предположил я.

Боря задумчиво посмотрел на бумагу, а потом на меня:

– Погоди, Валя. Если выигрыш по ней пятьдесят тысяч, то зачем полицай отдал целых шестьдесят тысяч наличными? Он что, считать не умеет?

– Как раз считать он умеет отлично, – начал я пояснять. – У полицая полный дом воровских, расстрельных денег. Потому он отдал Ершову шестьдесят тысяч «грязных» бумажек, а взамен получил законный билет. В сберкассе ему эти деньги выдадут официально. За эту легализацию он десятку барыге и переплатил.

– А расписка зачем?

– Это страховка от «чёрных списков», – догадался я. – Сберкассы жёстко проверяют номера крупных выигрышей по спискам украденных облигаций. Если бы Ершов подсунул полицаю краденое, того бы прямо у окошка кассы повязали. Расписка – это удавка на шею Ершова. Случись что, полицай бы его сразу сдал МГБ. Так что бумага стопроцентно «чистая», Ершов побоялся бы так рисковать.

– Нам от этого не легче, – Боря покачал головой.

Я задумался, глядя на двухсотрублёвый лист. Друг был прав.

– Погоди, Борька… А ведь я могу подсунуть эту облигацию своей маме, – осенило меня. – Твоя‑то мать зарплату небольшую получает. Моя же жаловалась, что директор прошлой весной на собрании втирал про стахановский долг, и мама из идейности подписалась аж на тысячу рублей. Ей тогда из отпускных всю сумму разом вычли и выдали на руки крупными листами – сотенными и двухсотрублёвыми.

– Подменишь? – сообразил Борька.

– Подменю, – подтвердил я. – Вытащу одну её законную двухсотрублевку займа пятьдесят первого года, а на её место вложу вот эту, выигрышную от полицая. Номинал сойдётся? Сойдётся. Количество бумаг в пачке изменится? Нет. Согласен?

Борис замотал головой, демонстрируя, что полностью «за».

– Считаем дальше. В сумме, вместе с облигацией, у нас сто сорок тысяч. Каждому по семьдесят. Я забрал облигацию, потому из этой кучки мои двадцать.

– И куда мы их денем? – испуганно произнёс Боря.

– Друг, этот нехороший товарищ придумал всё за нас. Вернём обратно в банки и… закопаем.

– Как закопаем⁈ – возмутился Боря.

– Вот так. Ты в ноябре в армию уйдёшь, а мне всего шестнадцать лет. Захоти я что‑то масштабное купить – не смогу. Так они пролежат три года и никуда не денутся. Ты же планируешь в Москву ехать учиться? Давай прикинем. Лучше тебе купить там дом. Обойдётся это примерно в шестьдесят тысяч.

Брови друга поползли вверх. Неожиданно «куча» денег стала мелкой «кучкой», а я продолжил:

– Купишь дом, оформлять с хозяином будешь через нотариуса, где укажете, что приобрёл за десять тысяч с рассрочкой на пять лет. Мол, будешь по две тысячи в год выплачивать, и вопросов не возникнет. Главное, никому не говори, что это твой дом. Вроде тебя просто в домовую книгу вписали. Десять тысяч у тебя останется на всякое такое, – я неопределённо помахал рукой.

– Матери хотел бы денег оставить, – протянул Борис.

– Нельзя. Перед армией отдашь ей тысячи полторы. Поверит, что ты их заработал на стройке. Борь, больше нельзя, – повторил ему.

– Понимаю, – кивнул он. – А как мы деньги закопаем? Может, сейчас, пока темно?

– Вначале выроем яму под помои и мусор, как ты сам и предложил. Там же, чуть в стороне, пристроим и деньги. Но нужно серьёзно упаковать, чтобы за три года не покрылись плесенью и не сгнили. Так что сейчас несём их на чердак и спокойно отправляемся спать. У нас на это ещё полтора часа есть.

Глава 19

Ничего бабушке насчёт печки сочинять не пришлось.

– Вымокли на своей погрузке? – встретила она меня утром возле рукомойника. – Затопили бы на кухне печь, я бы на ней сегодня готовила.

– Да жарко будет в доме, – отмахнулся я. День и вправду обещал быть тёплым.

Пока бабушка готовила кашу, я прошёл в их с мамой комнату с той самой тетрадью полицая. Выдвинул ящик комода, спокойно нашёл нужную облигацию, убрал её, заменив на ту, что была у меня. Мама, переодевавшаяся за шторой, вышла, когда я уже всё закончил.

– Валь, что ищешь?

– Конверт. Ивану хотел письмо написать. А у нас больше нет?

– Зайди на почту. Купи, – попросила мама. – Мне тоже нужно пару писем отправить.

За завтраком я демонстративно выложил перед своими дамами пятьдесят рублей, сообщив, что ночью разгружали какие‑то ящики с ценным оборудованием и нам хорошо заплатили.

– Оставь себе, – отмахнулась мама.

Ну, примерно на такую реакцию я и рассчитывал.

Невыспавшийся и с каким‑то нервным мандражом я пришёл в техникум. Тело болело, особенно в районе шеи, но я привычно распределил обязанности. Сам через силу таскал воду в вёдрах, выносил грязную. Отметил, что все кабинеты мы закончим уже сегодня. Не буду специально об этом говорить Илье Петровичу. Я и без того его обязанности выполняю. Если он не проверит, сам виноват. Пусть на ходу придумывает, чем нас в субботу озадачить.

Мебель из старого здания начнут вывозить в понедельник, и до этого момента ни лаборатории, ни что‑либо другое перемещать не станут, поскольку машин не будет, а без них вручную мы много не натаскаем. Правда, насчёт лабораторной посуды вопрос спорный. Вот её, в отличие от книг из библиотеки, как раз лучше переносить на руках.

Пока работал, продолжал размышлять о деньгах. Деньги Бориса однозначно нужно зарывать, а свои двадцать тысяч я бы оставил. У меня уже имеются идеи, куда их потратить незаметно.

Если купим у маминых сестёр дом, можно предложить немного его перестроить. Договариваться я пойду к дяде Грише с Сенного рынка. Оговорю с ним немного другие цены, чтобы не пугать маму и бабушку, а разницу по‑тихому доплачу, объяснив дяде Грише, что это дед мне выделил.

Не думаю, что тот станет проверять. Выгляжу и рассуждаю я как взрослый человек. Он в курсе, что я должен был закончить школу в этом году, а то, что мне всего шестнадцать лет, мало кто знает. В этом как раз преимущество того, что мы в Краснодаре живём не так давно.

До прихода Бориса с работы я успел поспать и немного прийти в себя, выпив всё же в качестве обезболивающего средства пирамидон.

– Просто не верю, – возбуждённо делился своими ощущениями друг. – Как я теперь понимаю инженера Корейко!

– А то, – хмыкнул я в ответ. – Сидеть на деньгах и не иметь возможности их потратить – это сложно. Потому спешить не будем.

Про то, что я решил свою часть не закапывать, Борису рассказал. Он пробормотал что‑то вроде: «Ты умный и сам знаешь». И на этом мы распрощались, отправившись отдыхать.

Как я и думал, Илья Петрович ничего не проверил и узнал, что мы закончили, только когда я утром задал ему вопрос, что делать дальше.