Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 98
«Серия 124853, выигрыши пали на все номера билетов серии…» А чуть правее, в графе сумм, жирно значилось: «25 000 ₽»
– Ба, тут два номера на одном листе, – шепнул я ей на самое ухо. – Двадцать три и двадцать четыре. Раз выигрыш на всю серию, значит… значит, на оба номера. Это же пятьдесят тысяч рублей.
Бабушка резко побледнела, со свистом вздохнула и схватилась свободной рукой за левую сторону груди.
– Ой, лихо мне… Сердце… – прошептала она. – Валя, веди меня отсюда. Домой веди. Не надо нам капусты. Нас же убьют, Валичка, расстреляют под забором за такие деньги…
Обняв бабу Лизу за плечи и пряча драгоценный лист обратно, я аккуратно стал выводить её с рынка, пока на нас не обратили внимания шнырявшие вокруг карманники и цыгане.
Дома бабушка сразу закрыла дверь на засов, чего в дневное время отродясь не делала, и устало опустилась на стул.
– Что случилось? – испуганно выдохнула мама, переводя взгляд с бледной бабушки на меня. – Валя? У вас деньги украли?
– Это от радости, – поспешил заверить я.
Выслушав новость, мама оторопела. Её лицо выражало не счастье, а крайнюю степень растерянности. Честная советская учительница, привыкшая жить на свои трудовые деньги, просто не знала, что делать с таким внезапным, оглушительным богатством.
– Пятьдесят тысяч… Господи, да за что же нам такое? – зашептала она, и на глазах у неё выступили слёзы. – Вдруг ошибка, Валичка? Вдруг вы не так посмотрели в таблице? Я сама схожу и всё ещё раз проверю.
– Без облигации иди. Я тебе на листке номера запишу, – не стал я её останавливать. – Там ещё один выигрыш был на пятьдесят рублей.
– Вот уж свалилось счастье, – пробормотала мама под нос, переобуваясь в уличные туфли.
Не успела она выйти за калитку, как во двор влетели радостные Мишка и Толик. Бабе Лизе сегодня было не до них. Перехватив пацанов, я повёл их к Борису.
– Борьке гитару подарили, и ещё он денег заработал. Вас в кино обещал сводить.
Сдав приятелей другу, намёками пояснил Борьке, что у нас дома происходит. Он всё понял правильно и обещал не только развлечь парней сегодня, но и покормить их в городе.
Вернулась мама примерно через полчаса. Лично убедилась в правильности номера выигрышной облигации и ещё больше загрузилась случившимся.
– Мама, нужно этот дом у твоих сестёр выкупать, – сразу предложил я. – Привыкли ведь уже здесь, на Калинина. Сколько можно мыкаться без своего угла?
– И то верно, – моментально поддержала бабушка, которая уже немного пришла в себя.
– Выкупить… – эхом отозвалась мама и тут же перешла на деловой тон. – Ладно. Давай так. Завтра у меня уроки до двух, потом педсовет. К трём часам буду дома как штык. Все вместе пойдём в сберкассу, а вечером я напишу письма Нюре и Шуре.
– Я из техникума прибегу в половине четвёртого, – подхватил я план. – Сразу переодеваюсь, берём бабушку, твой паспорт и двигаем в центральную сберкассу.
– Только пешком пойдём! – отрезала бабушка. – Никаких трамваев! Вечно шпана ошивается, карманы бритвами режут. Оглянуться не успеешь, как паспорт вместе с облигацией вынут. Пешком надёжнее. Тут ходу‑то через четыре квартала, целее будем.
На том и порешили.
В понедельник в техникуме я никакой инициативы не проявлял, народ не гонял и вообще ни во что особо не вмешивался. Все мои мысли были о другом – о походе в сберкассу. Да и каких‑то особых организаторских способностей от меня в этот день не требовалось.
Грузили шкафы, столы и стулья в одном месте на машину, разгружали в другом. Единственное, что я сделал, – расставил народ по группам. Третья группа грузит под присмотром Ильи Петровича, вторая встречает мебель на Мира, а наша, первая, состоящая из более сильных и крепких ребят, разносит её по кабинетам.
Ушлый Илья Петрович хотел нас часов до пяти вечера продержать, намекая на ударный труд и прочее.
– До пяти будете оставлять старшие курсы, а не этих тринадцатилетних пацанов, – отрезал я.
Он начал втирать про мою комсомольскую сознательность, про грузовик, который должен восемь часов отработать, но я зычно крикнул народу:
– Рабочий день закончен!
И все кинулись врассыпную, проигнорировав призывы завхоза. Вот и наглядная разница между нашим авторитетом. Почему‑то меня все слушают без вопросов, а на него плюют.
Между прочим, насчёт водителя грузовика Илья Петрович был не прав. Мне Борька подробно рассказал, как у них всё считается. Да, водитель обязан отработать восемь часов, но это включает подготовку машины к выезду, заправку и прочее. Так что этот шофёр сейчас с полчасика покурит, поедет на автобазу – и его рабочий день закончен.
Я же спешил домой по понятной причине: не хотелось, чтобы мама и бабушка ещё больше волновались.
Тяжёлая дубовая дверь Центральной сберкассы № 61 на улице Сталина уже одним своим видом намекала на солидность и надёжность этого учреждения. Высокие потолки были украшены богатой сталинской лепниной, в помещении стоял гул человеческих голосов. Вечер понедельника, и у окошек выстроились очереди.
Уставшую от прогулки бабу Лизу мне удалось пристроить на скамью, а мы с мамой пошли занимать очередь.
– Нам к старшему контролёру, – подтолкнул я маму к среднему окну, где стояло всего три человека.
Контролёр – суровая женщина средних лет с чёрными сатиновыми нарукавниками – принимала документы быстро и профессионально.
Когда подошла наша очередь, мама дрожащими пальцами опустила в деревянный лоток под стеклом свой паспорт и две облигации займа 1951 года. Одну – на пятьдесят рублей, вторую – двухсотрублёвую, выигравшую пятьдесят тысяч.
– Товарищ контролёр… нам бы проверить. Четвёртый тираж, сентябрьский, – извиняющимся тоном произнесла мама.
Женщина за стеклом недовольно скривилась. Наверное, мелкие выигрыши могли выдавать другие контролёры, не беспокоя старшего сотрудника. Быстро метнув взгляд по своим коллегам, она поняла, что там очереди на порядок длиннее, и милостиво забрала из лотка облигации и паспорт.
– Пятьдесят рублей, – небрежно бросила она и начала сверять двухсотрублёвую облигацию.
Наблюдать за ней со стороны было интересно. Вот её палец движется по ведомости, строчка за строчкой, и вдруг останавливается. Женщина медленно поднимает голову. Глаза у неё стали круглыми от удивления.
Думаю, подобные выигрыши действительно были не самым частым явлением.
Она прижала облигацию ладонью к столу, испуганно мазнула взглядом по лицам людей, стоявших в очереди за нашей спиной, и подалась вперёд, к самому переговорному отверстию в стекле.
– Гражданка… – выдавила она. – Стойте здесь и с места не сходите, слышите меня? Никуда не уходить!
С этими словами она с грохотом задвинула изнутри фанерную шторку окошка. Из очереди сзади донёсся недовольный ропот:
– Чего там застряли?
– Товарищи, можно быстрее?
Наверняка женщина начала сверять номера по «чёрным спискам». И я испытал несколько довольно тревожных минут. Наконец фанерная заслонка поднялась. Но за окном стояла уже не контролёр, а солидный мужчина в строгом сером костюме. Не иначе, сам заведующий сберкассой.
– Гражданка Жерикова Нина Матвеевна? – строго спросил он, глядя в мамин паспорт.
– Да, это я… – едва слышно ответила мама.
– Пройдёмте со мной в кабинет, товарищ Жерикова, – заведующий указал рукой на обитую коричневым дерматином дверь в конце зала.
Мне удалось увязаться следом. Усадив маму на стул, мужчина сам сел за стол и через сильную лупу внимательно изучил водяные знаки на облигации.
– Что ж, товарищ Жерикова, – удовлетворённо хмыкнул он. – Всё сходится. Серия чистая, в списках утерянных облигаций не значится. Поздравляю вас! По двадцать пять тысяч на каждый номер этого листа. Ровно пятьдесят тысяч рублей!
Мама промокнула лоб платком.
– Но вы должны понимать порядок, – строго добавил заведующий, убирая облигацию в плотный конверт. – Наличными мы такие деньги в кассе не держим, да и не выдаём сразу. Облигацию мы изымаем и отправляем специальной почтой на экспертизу. Нужно подтвердить её подлинность и убедиться, что номера не были подделаны. Это займёт три‑четыре недели.