Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 63

– Если меня из комсомола выгонят, я переживу, – продолжил он. – Но отца моего с должности снимут. Понимаешь? Просто снимут. За то, что плохо сына воспитал. А у меня две младшие сестрёнки. Их кормить надо. В среду будет открытое комсомольское собрание. Из райкома уже спустили решение: Хмеля исключить. Единогласно. И если ты, Валька, поднимешься и начнёшь его защищать, ты не Борьке поможешь. Ты себя утопишь. И меня заодно.

Я смотрел на Кольку и понимал, в какие страшные тиски зажала нас эта эпоха. По натуре он был золотым парнем – честным, работящим, всегда готовым стоять за своих. Но сейчас против него работала безжалостная система, где один неверный шаг мог искалечить судьбы сразу нескольких семей.

Мой собственный план с химико‑технологическим техникумом тоже рушился на глазах. Меня самого могут исключить из комсомола за «пособничество семье врага народа», приёмная комиссия летом пятьдесят второго года даже смотреть не станет на мой отличный аттестат.

– Я тебя понял, Коля, – произнёс я. – Собрание так собрание. Исключать Борьку придётся. Тут мы против системы не попрём.

Воронов заметно расслабился.

– Хотя у меня есть условие, – добавил я, глядя ему прямо в глаза. – Голосовать будем. Но травить его в школе я Лужскому не позволю. На уроках Борька сидит со мной. И Самарин больше не откроет рот в его сторону. Организуй это как секретарь комсомольской организации. Сделай так, чтобы всё прошло быстро, без публичных унижений, без этих показательных покаяний. Борька этого не выдержит. Сделай по‑умному, Коль.

Воронов молча кивнул, нахлобучил кепку и, не говоря больше ни слова, быстро зашагал в сторону улицы Сталина.

Я остался стоять один.

В кармане пальто лежала записка, которую Борька незаметно сунул мне перед самым концом уроков. В ней он коряво нацарапал карандашом:«Валька, приди вечером. Маме совсем плохо» .

Постояв немного и тихо ругнувшись, я отправился к Борьке домой. Они жили в старом двухэтажном кирпичном доме на улице Кирова. Я здесь был один раз и нашёл квартиру без проблем. Дверь почему‑то оказалась незапертой.

– Борь, это я, – тихо позвал я, переступая порог.

В квартире царил полумрак. Единственным источником света была керосиновая лампа на кухонном столе. Никогда прежде я не видел жилья после обыска. А тут невольно оторопел от открывшегося передо мной зрелища. Казалось, по комнатам пронёсся ураган. Ящики комода были вывернуты, по полу валялись старые журналы, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, а на паркете отпечатались грязные следы сапог.

Мать Борьки сидела в углу, закутавшись в серую пуховую шаль. Она покачивалась из стороны в сторону, глядя в одну точку, и машинально перебирала пальцами бахрому.

Сам Борька примостился рядом на полу, подтянув колени к груди. Увидев меня, он даже не попытался подняться.

– Валька… – едва слышно произнёс он. – Они всё забрали. Папины наградные часы, письма с фронта, деньги, мамины украшения… даже сберегательную книжку. Сказали – конфискация имущества. Мама с понедельника ничего не ест. Только воду пьёт… и молчит. Я не знаю, что делать. От папы на железной дороге сразу отказались, вычеркнули из списков задним числом, как только выписали ордер на арест. А нам из жилотдела велели до конца следующей недели освободить квартиру. Хоть в подвал иди, хоть на улицу…

Осторожно переступив через разбросанные книги, я присел перед ним на корточки. Смотреть на Борьку было тяжело. Статья пятьдесят восемь, обвинение в антисоветской агитации – по нынешним временам страшнее этого было придумать трудно.

– С жильём что‑нибудь придумаем, Борь, – твёрдо пообещал я. – Поспрашиваю у соседей у нас на Калинина. Может, кто‑нибудь сдаёт комнату или хотя бы угол – там места тихие, да и я рядом буду, пригляжу, если что. Главное сейчас маму поднять.

Я полез в карман пальто и достал небольшой бумажный свёрток. Баба Лиза утром сунула мне несколько кусочков колотого сахара – сказала, чтобы на большой перемене купил в буфете стакан чая. Но мне не до того было.

– Возьми, – протянул я свёрток Борьке. – Пусть мама хотя бы сладкой воды выпьет. Сейчас ей силы нужны.

Борька взял свёрток дрожащими пальцами и вдруг уткнулся лицом в мои колени. Его плечи судорожно заходили ходуном, но он не рыдал, не кричал, а плакал беззвучно, давясь слезами.

В среду на комсомольском собрании Колька Воронов поднимет руку за его исключение. Подниму руку и я. Поднимет наш комсорг Лёнька Радченко и весь десятый «Б». Потому что иначе эта безжалостная машина пройдётся уже по нашим семьям. Но здесь, в полутёмной разгромленной квартире, я дал себе слово: что бы ни случилось дальше, Борьку я не брошу.

Глава 5

Когда я вернулся домой, мама уже сидела за столом и проверяла тетради. Баба Лиза, как обычно, хлопотала по хозяйству. Увидев меня, она сразу проворчала:

– Ну вот, дождались. Суп уже остыл.

– Ба, не грей, я так поем. Только чай поставь, – попросил я.

Пока обедал, всё думал: рассказывать домашним о том, что происходит у нас в классе, или лучше промолчать.

– Мам, не знаешь, никто из соседей комнату не сдаёт? – начал я издалека.

– А кто спрашивает? – без особого интереса отозвалась она, закрывая очередную проверенную тетрадь. Тут же открыла следующую и протянула её мне. – Вот смотри и учись, как девочки пишут. Загляденье, а не почерк!

Я покладисто угукнул, не комментируя, что эти девочки, наверное, по прописям тренировали почерк, а не на полях газет во время войны выводили буквы. Да и не важно это было сейчас. Бориса мои родные ни разу не видели – только слышали о нём, да ещё от Мишки с Толиком.

– Бориса с матерью выселяют из квартиры. Отца арестовали по пятьдесят восьмой, за антисоветскую агитацию, – всё же решил я выложить информацию полностью.

У матери аж ручка выпала из рук, покатилась по скатерти, оставляя за собой фиолетовую дорожку чернил.

– Валентин! Я правильно тебя поняла? – воскликнула она. – Ты собираешься искать комнату для сына и жены врага народа? Ты совсем голову потерял? Хочешь следом за ним отправиться как пособник?

Услышав разговор на повышенных тонах, в комнату заглянула баба Лиза.

– Мама, ты знаешь, что твой внук удумал⁈ – продолжала возмущаться мать.

– У них всё забрали. Деньги, сберкнижку… Даже вещи, которые можно было бы продать, – упрямо ответил я, сжимая кулаки.

– И ты решил рассказать об этом всей улице? – перебила меня мама. – Ты вообще знаешь наших соседей? Дарья Кузьминична прекрасная женщина, спору нет. Но она нашей бабе Лизе каждый раз нос в сумку суёт, когда та с рынка возвращается. А Вошкина? Эта сплетница каких поискать. Они такие слухи разнесут, что потом до конца жизни не отмоешься! Вот, кстати, насчёт «отмыться». Взял ведро, тряпку – и марш во времянку!

– Э… – только и смог выдавить я, совершенно не понимая, как мы перескочили от Борьки к уборке.

– Нормально они там перезимуют, – уже гораздо спокойнее сообщила мама. – Завтра проверим дымоход. Сегодня поздно, печь топить не будем. А ты пока уберись, посмотри, есть ли электричество. Надо ещё приготовить им бельё и одеяла.

Только теперь до меня дошло, что мама решила поселить Хмелей во времянке рядом с нашим домом. Вернее, дом был не наш, а её двоюродных сестёр. Мы лишь присматривали за ним, пока хозяйки жили в другом месте. Именно на таких условиях тётя Шура когда‑то пустила нас сюда.

Правда, была одна тонкость. Рыбаковы – тётя Лена с дядей Витей, жившие во второй половине дома, – раньше сдавали квартирантам не только комнату, куда мы заселились, но и времянку. Маминым сёстрам это совсем не нравилось. Вернее, против жильцов они не возражали. Их задевало другое: деньги за постой проходили мимо них – Рыбаковы оставляли всё себе.

Само то жильё оставляло желать лучшего. По моим меркам – настоящий сарай, пусть и с печкой. Это была невысокая саманная постройка с потолком меньше двух метров и земляным полом. Нормальные, порядочные квартиранты в такую лачугу не заселятся.