Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 62

– Хадыжа, транспарант ровнее держи! Не позорь десятый «Б»! – весело крикнул мне Борька Хмель.

Сам он ухитрялся следить за всеми, балагурить, громко читать подходящие случаю стихи и подмигивать девчонкам из соседней женской школы, проходившим мимо, что сильно раздражало комсорга десятого «А». Назначенный правофланговым Герман Лужской стоял во главе колонны с огромным букетом бумажных хризантем и судя по выражению лица, цветы ему нести не хотелось.

Самое интересное началось, когда мимо нас прошли курсанты в парадной авиационной форме и следом спецшкола ВВС № 12. Мы как раз остановились у сквера, и весь наш класс дружно бросился к краю тротуара.

– Смотрите, ВВС идут! – выкрикнул Борька.

Десятый «Б» дружно принялся высматривать в строю Михаила и Толика.

Спецшкола шла идеальной, монолитной коробкой. Больше сотни воспитанников в тёмно‑синих суконных шинелях. Шаг чеканили так дружно, что, казалось, под ногами гудела и дрожала брусчатка. Где‑то в третьем ряду безупречно печатали шаг Мишка с Толиком. Сам я их сразу не разглядел – это наш комсорг Лёнька Радченко, самый высокий в классе, первым заметил ребят и крикнул, чтобы все смотрели на третий ряд.

Шли они на загляденье. Головы чётко повернуты в нашу сторону, подбородки приподняты – настоящие будущие лётчики. Весь наш класс, включая Воронова, дружно грянул:

– Ура‑а‑а!

Уже вечером Мишка с Толиком прибежали к нам на Калинина. В честь праздника воспитанников спецшколы отпустили в увольнение до десяти вечера. Едва переступив порог, они привычно скинули тяжёлые шинели, стащили сапоги, переоделись в мои домашние вещи и, конечно же, сразу принялись делиться впечатлениями.

– Ух, Валёк, ну и денёк! – выдохнул Толик, блаженно вытягивая ноги под столом. – Мы с шести утра на ногах. Знаешь, как нас замполит перед парадом гонял? Чуть ли не с линейкой каждый шаг проверял. Мы же только поступили, строевой толком не знали, но из‑за роста нас без разговоров в парадную коробку утвердили – «для фасада». Замполиту картинка нужна была идеальная. Кто бы хоть раз со строя сбился – прощай увольнение на месяц.

Мишка бережно взял кусок пирога, который баба Лиза уже успела подвинуть ему, кивнул и добавил:

– Зато перед самым выходом к нам в расположение полковник пришёл с проверяющим из округа. Генерал‑майор авиации, весь в орденах. Мы как раз в фойе стояли. Генерал посмотрел на строй, потом подошёл ко мне, хлопнул по плечу и говорит начальнику школы: «Хорошая смена растёт».

Осенние каникулы пролетели незаметно.

На днях я снова заглянул к тёте Нине в аптеку – узнать, не нужно ли чего нарисовать или оформить. Оказалось, что санитарные бюллетени по инструкции полагалось выпускать каждый месяц, так что моя помощь пришлась очень кстати. В конце года по всем городским аптекам должны были подводить итоги социалистического соревнования.

Я совершенно бесплатно подготовил ещё два плаката. Мне несложно, зато теперь, если понадобится какое‑нибудь дефицитное лекарство, можно будет не переживать. Заведующая добро помнила.

Заодно тётя Нина заверила, что место подменного рабочего будет ждать меня и следующим летом. Коллектив только обрадуется. Многие фармацевты мечтали уйти в отпуск в июле или августе, но отпустить сразу нескольких человек заведующая не могла – работать было некому. Если же на это время выходил я, она спокойно отпускала отдыхать сразу двоих сотрудников.

Снова началась школа. Я буквально рвал жилы, стараясь как можно ярче проявить себя. Сам вызывался писать рефераты, не отказывал преподавателям в помощи. После уроков оставался мыть лабораторную посуду в кабинете химии, поддержал нашу учительницу литературы с её идеей провести вечер поэзии и сумел затащить туда почти весь класс. Особого восторга пацаны не испытывали, но пришли. Слушали стихи, а некоторые даже сами что‑то читали.

Больше всего я рассчитывал на Бориса. Такие мероприятия были как раз в его духе. Но Борька Хмель не появился. Его парта пустовала уже третий день. Мы с ребятами решили, что он простудился. Конец осени всё‑таки, на Кубани в это время сырость пробирает до костей.

Хмурое лицо Николая Воронова и отсутствие Борьки я поначалу между собой не связал.

Потом по школе поползли слухи. Их источником, как всегда, оказался Фитиль. Скривив губы в довольной усмешке, Самарин процедил:

– Докривлялся ваш артист. Отца его в понедельник ночью забрали. Прямо из дома. Болтнул лишнего про вождя и хлебозаготовки. Чистая «десятка» по пятьдесят восьмой.

В тонкостях Уголовного кодекса я ещё не разбирался. Зато Сергей, явно наслаждаясь произведённым впечатлением, тут же пояснил, что речь идёт о статье 58−10 – антисоветская агитация. Получалось, что Борька, наш весёлый, неугомонный Борька, в одночасье стал сыном «врага народа»!

Класс раскололся почти сразу.

Самарин вместе с Вовкой Галушко принялись собирать подписи за исключение Хмеля из комсомола. На переменах они демонстративно обходили его парту стороной, перешёптывались по углам. Наш комсорг, сын профессора мединститута Лёнька Радченко подсел ко мне и, не поднимая глаз, тихо прошептал:

– Валь… ты с ним это… поосторожнее теперь. Мама сказала, к таким семьям лучше не приближаться.

Пацаны из десятого «Б» не были плохими. Они просто боялись. За родителей, за свои семьи, за спокойную жизнь и учёбу в лучшей школе города. Я почти не сомневался, что из школы Борьку не выгонят. А вот исключение из комсомола и глухой бойкот со стороны большинства одноклассников выглядели вполне реальной угрозой. Ещё несколько дней назад он был душой класса. Теперь же превратился в человека, рядом с которым многие побоятся даже сесть за одну парту.

В пятницу Борька пришёл.

Он вошёл в класс за минуту до звонка. Куда‑то исчезли привычная пружинистая походка и вечная улыбка счастливого человека. Под глазами залегли тёмные круги. Не глядя по сторонам, Хмель молча прошёл к своей парте и принялся доставать учебники. Вокруг него словно возникла невидимая стена.

Галушко уже победно ухмылялся, явно предвкушая, как начнёт травлю прямо при учителе. Глубоко вздохнув, я взял портфель, поднялся и на глазах у притихшего класса уверенно подошёл к Борису. Тот поднял на меня глаза. В них застыл какой‑то собачий страх. Будто он ждал удара, насмешки или подлости. У меня невольно сжалось горло. Молча поставив портфель на общую скамью парты, я спокойно сел рядом.

– Привет, Борь. Дай ножичек, а то у меня карандаш сломался, – как можно беспечнее произнёс я.

Фитиль на первой парте аж зубами скрипнул, а Галушко недовольно нахмурился. Но мне было всё равно. Я прекрасно понимал, что по меркам 1951 года совершаю поступок почти безрассудный. Мой план с техникумом, химией и будущей работой накрывался медным тазом. И всё же бросить Борьку одного я не мог. В любой реальности человеком оставаться важнее.

После уроков Николай Воронов догнал меня. Ухватив за рукав пальто, он почти силой увёл за угол здания. Лицо у Кольки было бледным, а губы заметно подрагивали – то ли от холода, то ли от нервов.

– Хадыжа, ты что творишь? – зло выдохнул он. – Ты зачем к нему подсел на виду у всей школы? Ты вообще понимаешь, что наделал?

– Я‑то понимаю, Коль, – спокойно ответил я, высвобождая руку. – А вот ты, кажется, забыл, что ещё неделю назад Борька был для всех примерным комсомольцем. Мы вместе металлолом собирали, стенгазету делали. И что теперь? Его отец что‑то ляпнул, а мы должны сделать вид, будто Хмель сам преступником стал?

Воронов пугливо оглянулся по сторонам.

– Ты мне тут демагогию не разводи! – зашептал он и прижал меня к холодной стене. – Думаешь, я совсем чурбан? Думаешь, мне Борьку не жалко? Да мы с ним в одном доме выросли! Но ты своей головой подумай: завтра Самарин настрочит донос в райком. На Хмеля, на тебя… и на меня как на секретаря, который потерял политическую бдительность. Лужской только этого и ждёт. Его папаша в крайкоме давно почву готовит, чтобы сыночка потом протолкнуть.

Коля сорвал с головы кепку, скомкал её в кулаке и с досадой ударил по колену.