Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 57

Чего они так активно «гулять» стали?

Так это пацаны в первое увольнительное к нам пришли. Нарядные – хоть сейчас на плакат. Спецшкола ВВС обмундирование выдала им отличное. Гимнастёрки почти такие же, как моя школьная форма, зато все остальное было максимально приближено к курсантской форме военно‑авиационных училищ СССР.

Неудивительно, что местные девчонки дружно отреагировали.

Мишка, правда, пожаловался.

– Знал бы ты, сколько нам гладить утюгом пришлось, – вздохнул он. – Нас в первые дни так гоняли! Пока не научились форму в идеальном порядке держать, командиры жизни не давали. Каждый вечер – чистка, глажка, подшивка. Не успел – считай, сам виноват.

Бабушка, услышав эти жалобы, заулыбалась. И почти сразу позвала пацанов к столу. Те вначале отнекивались. Мол, не голодные, в школе хорошо кормят и вообще не хочется… Вначале я не понял отчего они мнутся, переминаются с ноги на ногу, а потом догадался.

В кубанском послевоенном тылу лишний рот в доме – это была не просто фигура речи, это был ощутимый удар по семейному бюджету. Мишка, у которого только мать работала, знал это не понаслышке. Спецшкола‑то их кормила, но тут они пришли в чужой дом и сожрут чужой обед.

– Вы чего застыли, соколы? – баба Лиза всплеснула руками. – Ну‑ка к столу, пока не остыло. Чай, не чужие. Наш‑то Валька про вас все уши прожужжал.

– Спасибо, бабушка Лиза, мы в столовой наелись, – соврал Мишка. – Нам порции огромные дают.

Толик промолчал, косясь на жаренную картошку на сале.

– Не скромничай, Мих. Стипендию вам не платят, денег на перекусы в городе нет. Но от бабы Лизы ещё никто голодным не уходил, – подбодрил я парней.

Мишка сглотнул. Денег ему, действительно, мать не дала. Спецшкола одела, обула, тетрадками снабдила, но в карманах у пацанов было шаром покати – ни на кино, ни на газировку с сиропом. Однако Мишка гордо держал спину и дико стеснялся.

– Садитесь, садитесь, – мягко подтолкнул я приятелей к табуреткам. – Картошка сама себя не съест. Рассказывайте лучше, как вас там, будущих сталинских соколов, строевой подготовке учат.

Толик не выдержал первым и сел за стол. Мишка вздохнул и последовал примеру друга, перед этим заявив:

– Бабушка Лиза, мы тогда… мы отработаем! Вы не думайте, мы не просто так. Хотите, мы дров наколем? Нам не трудно, честное слово!

Толик активно закивал, преданно глядя на бабушку, добавил:

– Ага, или к колонке сходим, воды натаскаем! Полную бочку на кухне нальём, вам целую неделю таскать не придётся!

Баба Лиза только всплеснула руками и рассмеялась, качая головой.

– Ой, работнички! – ласково протянула она. – Куда вам рубить в такой красоте? Вы ж в форме! Не дай бог на сукно смола от поленьев капнет или рукав порвете. Командиры ваши из меня потом всю душу вынут за порчу государственного имущества. Ешьте давайте, соколы, не выдумывайте.

– Ладно вам, не переживайте, – вклинился я, опасаясь, что в следующее увольнение они постесняются прийти. – Давайте договоримся, что в следующий раз сразу форму снимите. Я вам подберу одежду на замену и тогда хоть весь двор нам перекопайте, слова не скажу. Договорились?

Мишка обрадовался. Простая перспектива «отработать» обед в следующий раз, да ещё и без риска испортить новенькое обмундирование, напрочь смыла его пацанскую неловкость.

– Договорились, – заверил он.

Как только с обедом было покончено, я переоделся в свою школьную форму. На фоне Мишки с Толиком, которые сидели в своих шикарных авиационных галифе и ладных суконных гимнастёрках с новенькими голубыми погонами, я выглядел обычным гражданским парнем. Но именно это было нужно.

– Так, соколы, – скомандовал я, затягивая ремень. – Время у вас не резиновое. Ноги в руки – и на Красную. Идём фотографироваться.

– Зачем ещё? Валь, ты чего, у нас же ни копейки денег! – возмутился Толик. – Нам родители на такие глупости ничего не дали.

– Я с вас денег и не прошу, у меня заначка есть. За лето в аптеке заработал, – пояснил им. – Сделаем по две фотографии каждому. Пошлете родителям в Хадыженск. Миша, твоя мать обрадуется, как увидит такого бравого орла в новенькой форме ВВС. Гордиться сыном будет!

Мишка замолчал. По его лицу было видно, как сильно зацепили его мои слова. Мысль о том, чтобы отправить маме весточку явно понравилась. Бабушка, уносившая грязную посуду со стола, показала мне большой палец. Тоже одобрила. Она вообще любит, когда я фотографируюсь.

Через пять минут мы вышли из дома и направились в сторону улицы Красной, вернее Сталина, все время забываю, что главную улицу Краснодара переименовали не так давно. Девчонки, гуляющие неподалёку от наших ворот, так и остались стоять, шушукаясь.

Горфотоателье встретило нас прохладой и характерным для таких мест запахом. Из‑за деревянной ширмы вышел сам мастер. На его носу сидело круглое пенсне, а из кармана жилетки свисала серебряная цепочка часов. Очень колоритный дядечка, и на мальчишек произвёл впечатление.

– О‑о‑о, какие люди! – окинул он пацанов профессиональным взглядом. – Будущая сталинская авиация! Ну‑ка, молодые люди, шаг вперёд. Форма – чистый восторг.

Он усадил Мишку на тяжёлый резной стул, заставив его развернуть плечи и слегка приподнять подбородок. Толика он поставил чуть позади, положив его руку на плечо другу.

– Ты чего в сторонке стоишь? – прикрикнул на меня фотограф. – Иди к товарищам! Будет карточка: два сокола и их верный штурман на земле. Настоящая мужская дружба!

Я встал рядом куда показали. Ребята замерли, даже дышать перестали, изо всех сил стараясь держать марку.

– Внимание… Не моргать. Сейчас вылетит птичка! – донеслось из‑под чёрного бархата, и в воздухе с сухим щелчком сработал затвор.

Потом я расплатился и узнал, когда будут готовы фотографии. В любом случае получалось, что в следующие выходные получится их отдать пацанам.

– Валь, Валь, я птичку не увидел, – подёргал меня за рукав Мишка, когда мы покинули ателье.

– Ты что в первый раз фотографируешься? – удивился я такому странному вопросу. Мне казалось, что на «птичку» не ведутся даже совсем малыши.

– Ну да… – стушевался Михаил.

Объяснить ему эту фигуру речи профессиональных фотографов я не успел. Из‑за угла, прямо на нас вывернула тройка военных.

Посередине, поблескивая портупеей и новенькими погонами, шёл капитан с орденскими планками на груди. По бокам от него шагали два автоматчика.

Мои пацаны разом замерли, а я сразу и не понял почему.

– Патруль! – одними губами выдохнул Толик.

Мишка в долю секунды переменился в лице. Вся его недавняя расслабленность испарилась. Он моментально, прямо на ходу, движением ладони поправил фуражку, центруя красную звёздочку ровно посредине лба, и судорожно проверил пальцами верхний крючок воротника.

Когда до офицера оставалось ровно три шага, пацаны синхронно, как на параде, повернули головы в его сторону и чётко отдали честь. Сапоги Мишки при этом так шмякнули по асфальту, что какая‑то проходящая мимо женщина испуганно обернулась.

Невольно я восхитился подобному моментальному преображению мальчишек.

Капитан остановился.

– Так‑так… Воспитанники двенадцатой специальной? * – уточнил он. Задержался на начищенных до блеска хромовых сапогах Мишки, перевёл взгляд на ременную бляху Толика. – Почему нарушаем форму одежды, товарищ воспитанник?

У Толика, кажется, даже дыхание перехватило.

– Никак нет, товарищ капитан… – начал было он, но осекся.

– Поясной ремень почему ослаблен? – капитан шагнул к Толику и слегка поддел пальцем его латунную бляху. – Подтянуть на два отверстия. В городе находитесь, на центральной улице. Здесь порядок должен быть образцовый.

– Есть подтянуть ремень! – звонко отрапортовал Толик.

Капитан повернулся к Мишке. Тот стоял, вытянувшись в струнку так, что сукно на груди натянулось.

– К вам, товарищ воспитанник, претензий по внешнему виду нет, – чуть мягче произнёс капитан. – Документы.