Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 58

Мишка заученным движением расстегнул карман, достал аккуратно сложенную увольнительную записку и протянул офицеру. Тот развернул бумагу, прищурился, сверяя штамп школы и время.

– Увольнительная до девяти вечера, – капитан вернул бумажку Мишке. – Ладно, шагайте, авиация. Но смотрите у меня. В восемь сорок пять чтобы были в расположении школы. Понятно?

– Так точно, товарищ капитан! Без опозданий! – в один голос гаркнули пацаны.

– Свободны. Шагом марш.

Капитан развернулся и вместе со своими автоматчиками пошёл дальше.

Мы прошли вперёд ещё метров двадцать в полной, гробовой тишине. Только когда патруль скрылся за деревьями сквера, Мишка шумно выдохнул и провел тыльной стороной ладони по взмокшему лбу.

– Ух, пронесло… – прошептал Толик. – Я думал, всё, прощай увольнительные до зимы. Хрен бы мы тогда твои фотографии, Валька, родителям отправили.

Пожалуй, для следующих прогулок буду переодевать пацанов в гражданскую одежду.

* Постановление Совета Народных Комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) «Об организации специальных средних школ Военно‑воздушных сил» вышло 6 ноября 1940 года. Согласно этому документу в стране создали сеть из 20 секретных военизированных школ, и каждая сразу получила свой постоянный порядковый номер:

1‑я – в Москве2‑я – в Ленинграде7‑я – в Сталинграде12‑я – в Краснодаре

7‑я Сталинградская спецшкола ВВС во время Великой Отечественной войны была эвакуирована на Кубань и объединилась с 12‑й.

Глава 3

Сентябрь пролетел как один день. Мишка с Толиком окончательно освоились в спецшколе ВВС. Когда приходили к нам, уже по привычке переодевались в мою старую одежду. Разница в возрасте у нас год. К тому же я питался лучше, чем эти поселковые мальчишки, поэтому был выше их примерно на полголовы. Всё, из чего я успел вырасти, им подходило идеально.

У меня же в школе началась своя круговерть. Учителя принялись закручивать гайки и буквально завалили нас контрольными и проверочными. Вдобавок оживилась комсомольская организация. От каждого класса требовали результатов буквально во всём: от сбора металлолома до культурно‑массовой работы.

– Валька, выручай, – перехватил меня Воронов в один из дней сразу после урока физики. – По твоему профилю дело. Райком требует выпустить экстренный сатирический листок. У нас по школе успеваемость по точным наукам просела, а некоторые несознательные элементы из десятого класса вообще уроки прогуливают. Нужен зубастый фельетон. И рисунок такой… чтобы до печёнок пробрало. На тебя одна надежда.

Николая Воронова уважали. Он не был из тех занудных активистов из райкома, которые только лозунгами сыплют. Колька умел зажечь, работал за троих и всегда стоял горой за ребят перед директором.

– Сделаю, – пообещал я. – Дай мне пару дней. Срифмую так, что прогульщики сами в класс прибегут.

– Вот и отлично! И со стенгазетой к Седьмому ноября не затягивай.

Николай пожал мне руку и умчался дальше по своим делам.

Закинув портфель на плечо, я заглянул в кабинет математики. Там было пусто, если не считать Борьки Хмеля. Тот сидел верхом на парте, закинув ногу на ногу, и с самым серьёзным видом крутил на пальце классный журнал, словно цирковой артист – тарелку.

В самый первый день учёбы у нас с Хмелём вышел небольшой конфликт из‑за моего имени. Борька был парнем озорным, за словом в карман не лез, и было в нём что‑то артистическое. Любую, даже самую скучную историю он умудрялся рассказать так, что весь класс покатывался со смеху.

Заметив меня, Хмель ловко поймал журнал, прижал его к груди и состроил трагическую мину, словно актёр.

– О, великий бытописатель нашей эпохи! Валентин, внемли мне! Неужто Воронов опять запряг тебя на галеры просвещения? Неужто снова будешь бичевать пороки нашего класса своим острым пером?

– Буду, Борька, обязательно буду, – рассмеялся я. – И тебя туда впишу, если физику до пятницы не исправишь.

Хмель соскочил с парты, прижал руку к сердцу и театрально поклонился.

– Помилуй, начальник! Физика – сухая наука для ремесленников, а я рождён для высокого искусства! Кстати, насчёт искусства… Ты ведь знаешь, что со следующей недели начинается общешкольный сбор металлолома? Одиннадцатая должна утереть нос всем. У меня есть план, Валька. Только нужен толковый напарник. Что скажешь? По рукам?

Я посмотрел на эту хитрую ухмыляющуюся физиономию и… согласился.

Ладно. Найдётся кому посвятить следующий фельетон и без Бориса.

Вечером я засиделся за столом. Обложившись черновиками, дописывал сатирическую статью о прогульщиках. Мама вошла в комнату с кружкой горячего чая и остановилась у меня за спиной. Взяв со стола один из листов, она быстро пробежала его глазами, привычно поправила карандашом пару грамматических ошибок, но уходить не спешила. Что‑то её зацепило в моём тексте.

– Ох, Валька, – вздохнула мама. – Смотрю на тебя и точно себя в молодости вижу. И упрямство у тебя моё, Жериковское. Знаешь, а ведь я в твои годы тоже спуску никому не давала.

Она присела на стул, обхватив ладонями кружку.

– Мы тогда в посёлке Двигательстрой жили, сейчас это город Каспийск, – продолжила мама. – Работала в редакции газеты «Даёшь двигатель!», где и начала писать свои первые фельетоны. Ух и злая же я была на язык – никому спуску не давала! Даже отцу твоему. Ему как раз больше всех доставалось. Никто из начальства и не догадывался, что я – та самая Жерикова, которая разгромные статьи пишет и каждую неделю терроризирует в фельетонах начальника механизации Шекуна. Меня там уважительно величали «мадам Шекунова».

Отложив ручку, я стал внимательно слушать. От матери подобные откровения перепадали редко.

– Даже секретарь парткома меня к себе вызывал, строго увещевал: «Жерикова, ну поимейте совесть, оставьте вы Шекуна в покое!». А как его оставишь? Я ведь членом редколлегии была, мне палец в рот не клади. Помню, уже беременная тобой ходила, живот огромный, зимняя шуба еле‑еле на пуговицах застёгивалась. И вот в таком виде моталась по котлованам, мёрзла на ветру, выискивала недостатки и громила отца в заметках по первое число. За каждую статью мне гонорар платили. Зарплата вместе с этими гонорарами иногда даже превышала оклад мужа.

Сделав глоток чая, мама продолжила:

– Не подумай, не одной критикой тогда жила. И стихи писала, и передовицы. А тебя, сокола, я вообще на бегу родила. Буквально со строительной площадки добежала до медпункта. Там врачи перепугались, всех людей на улицу выгнали… Хорошо, что я на этот раз сжалилась над Юрой и не стала писать очередную статью. А ведь хотела! Настоящую разгромную заметку в номер готовила, потому что строительство нормальной больницы и родильного отделения затягивалось. Во всём он у меня тогда был виноват…

Мама замолчала, и улыбка сошла с её губ. Она перевела взгляд на старую отцовскую фотографию в рамке, стоявшую на комоде.

– Работать приходилось много, на износ, – наконец снова заговорила она. – Завод взял шефство над новостройкой в Средней Азии, и Юру на год отправили туда начальником механизации. По тем временам это была очень серьёзная должность. Когда командировка закончилась, Юрочка уже был тяжело болен. Скоротечная чахотка… Сгорел совсем молодым. Так что ты пиши, сынок, пиши. Фельетоны – дело нужное. Правду люди должны знать.

Мама поднялась, потрепала меня по затылку и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

А я остался сидеть над своей школьной тетрадкой. Посмотрел на карикатуры, на строчки своего фельетона, где осуждал систематически опаздывающих учеников, и как‑то это всё показалось мелким, незначительным. Невольно я восхитился поколением, к которому принадлежала мать. Они строили заводы, поднимали страну, воевали с Гитлером, растили детей, успевали писать статьи и спорить с начальством. И всё это – не считая себя героями. Просто жили.