Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 160

Василий сглотнул, при упоминании КГБ его лицо побледнело.

– Ты думаешь… они помогут?

– Комитету нужен будет Крюк со всей его бандой амнистированных, – заверил я, вспоминая, как жестко советская власть умела зачищать криминал, если тот лез на стратегические объекты. – А Хлыщ сам им в руки идёт. Ложись спать, Вася. Поверь, мы справимся.

Безусловно в институте мне за прогулы достанется, но сейчас на кону стояло кое‑что поважнее лекций. Сам Василий уйти с завода не мог. В пятьдесят пятом с трудовой дисциплиной шутки были плохи – за один только прогул на оборонном ЗИПе можно было запросто уехать по суду на исправительные работы. Поэтому друга я с самого утра силой вытолкнул на завод: «Иди и работай как ни в чем не бывало. Главное – не подавай виду. А я всё решу». Сам же я поспешил в родной техникум.

Уверен Максим Сергеевич меня не ждал. Он привычно сидел за своим столом, обложенный ведомостями, и что‑то сердито черкал карандашом.

– Максим Сергеевич, разрешите? – заглянул я в кабинет.

Директор поднял голову и на его лице отобразилась целая гамма чувств – от искренней отцовской радости до подозрения. Он отложил карандаш, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

– Жериков… – протянул Максим Сергеевич, качая головой. – Я‑то грешным делом думал: ну всё, выпустил орлов, поживу спокойно, без твоих рацпредложений и внеплановых ЧП. Ан нет. Не выходит у меня отдохнуть от Жерикова. Ну, выкладывай, с чем пришёл? С хорошим бы не пожаловал.

– Так и есть, – согласился я. – И действительно ЧП, не у меня, а у Татаринова. Дело серьёзное.

Через пять минут от благодушного настроения директора не осталось и следа. Пока я излагал историю: про Дубинку, амнистированных уголовников, визит Хлыща к Васькиной матери и требования выкрасть дефицитные кислоты с ЗИПа, Максим Сергеевич превратился в каменное изваяние.

– Соляную и азотную кислоты значит, требуют? И график дежурств? – повторил директор, когда я закончил. – Докатились. Лагерная шваль уже на оборонные заводы лапы тянет! Указ об амнистии им, видите ли, крылья расправил… Решили левое золото плавить.

Взгляд у Максима Сергеевича стал жёсткий.

– То, что Ваську на работу отправил – это ты верно сообразил, Жериков. Теперь слушай меня и мотай на ус. Задумка у вас какая была? В Первый отдел на ЗИПе побежать покаяться?

Я замялся, признавая, что Васька именно об этом и думал.

– Вот и дураки! Даже не думай его туда пускать, Валя. Он в заводской лаборатории без году неделя, оформлен по третьей форме допуска. Придёт сам, начнёшь плести про Дубинку, про амнистированных, про платину и кислоты… Да его режимники из Первого отдела там же скрутят и под конвой поставят до выяснения обстоятельств! Для них он – парень с рабочей окраины с сомнительным прошлым, у которого «внезапно» проснулась совесть. Никто его честности проверять не станет, у них план по вредителям и расхитителям соцсобственности. Никакой хорошей характеристики ему там сейчас не дадут, только дело сошьют за умысел.

Директор подошёл к столу, но вместо тяжёлой трубки городского телефона потянулся к неприметному аппарату внутренней связи.

– Вот что, Жериков, – негромко сказал Максим Сергеевич, удерживая палец на рычаге. – У нас в техникуме свой Первый отдел имеется, ты про него знаешь. Завтра утром Татаринову на ЗИП идти не нужно. Сейчас я выпишу ему официальное предписание «для уточнения документов по распределению», вроде как в техникум его вызвали. Приедет сюда, зайдет к нашему режимнику, Ивану Николаевичу. А отсюда его уже официально, по повестке, вызовут в Управление Комитета на Сталина. Без шума, как законопослушного комсомольца. Так для ЗИПа он останется чист, да и на Дубинке никто ничего не заподозрит. Все, дуй отсюда.

Вечером, когда Василий наконец вернулся со смены на ЗИПе, мы заперлись в его комнате. Парень был сам не свой. Когда я пересказал ему план Максима Сергеевича и упомянул повестку на улицу Сталина, Васька и вовсе побелел, вцепившись пальцами в край стола.

– В Комитет? – переспросил он, и в его голосе прорезался первобытный страх советского человека перед этим ведомством. – Меня же там в оборот возьмут! Начнут копать… Да они из меня признание в шпионаже выбьют!

– Заткнись ты, паникер, – осадил я его. – Хватит дрожать. Время бериевских троек прошло, сейчас пятьдесят пятый год. Попугают, конечно, для порядка – работа у них такая, нервы проверять. Придётся перетерпеть. Но Максим Сергеевич за тебя поручился перед своим человеком, так что бить никто не будет. Наоборот, ты им нужен живым и на свободе.

Я присел напротив него и продолжил:

– Слушай меня внимательно. В Комитете ты не должен просто мямлить и оправдываться. Ты должен сразу, с порога, предложить им дело. Скажи, что готов сделать обманку. Ты же химик! Твоя задача – предложить поймать Хлыща с поличным, когда он придёт к тебе на переговоры.

Василий сглотнул, обдумывая мои слова, но в глазах все равно плескалась тревога.

– Валь… А если на Дубинке пронюхают? Там же урки тертые. Хлыщ – не дурак, он может проверить, не хожу ли я хвостом. Если они заметят, что вокруг меня менты или чекисты трутся, они матери сразу перо под ребро засадят, даже разбираться не станут!

– Органы тоже не дураки, – возразил я, хотя сам прекрасно понимал, что риск огромен. – Никто за тобой толпу оперов водить не будет. Скорее всего, Комитет установит негласное наблюдение. Тихое. Твоя задача – вести себя как обычно. Бояться, сомневаться, торговаться с Хлыщом, когда встретишь его. Ты должен показать ему, что безумно боишься за мать. Это для них естественно. Если ты вдруг резко согласишься и принесешь нужное с улыбкой – Хлыщ сразу поймет, что это засада. А вот если поторгуешься, поплачешься в жилетку, выбьешь из него гарантии для тети Маши – он заглотит наживку.

– Господи, Валя… Был же нормальный техникум, распределение, ЗИП, институт вечерний… – простонал Татаринов.

– Завтра утром едешь в техникум к режимнику. – Прервал я его. – И помни: ты комсомолец, ты честный технолог, и правда на нашей стороне. Понял?

Васька покладисто кивнул. Весь день я был как на иголках, на вопросы Ивана отвечал, что мне нужно отчет о командировке готовить, в институт успею.

Василий вернулся только к вечеру. Когда он перешагнул порог комнаты, у меня отлегло от сердца – живой, пальцы целы. Но выглядел друг так, будто его три дня возили в кузове грузовика по разбитой грунтовке. Лицо серое, глаза шальные, а на воротнике рубашки – пятно от пота. Он молча прошёл к кровати, рухнул на неё прямо в пыльных ботинках и уставился в потолок.

– Ну? Живой? – я закрыл дверь и сел рядом. – На дыбу не сажали?

– Не паясничай, Хадыжа… – отозвался он, даже не повернув головы. – Меня там четыре часа мурыжили. Сначала этот, из техникума, Иван Николаевич, часа два бумаги писал, потом приехал хмурый такой капитан в штатском, посадил в «Победу» и повез на Сталина. В кабинет на третьем этаже…

– Что спрашивали? – прервал я его стенания.

– Всё! – Василий резко сел, и я увидел, как у него дрожат колени. – Про Дубинку, про Седого… Капитан этот, Морозов его фамилия, наизусть знает, кто у нас в районе дышал, а кто кашлял. Я ему про материн шантаж рассказал, про Хлыща, про кислоты и график дежурств… Он слушал, курил, в блокнот писал. А под конец говорит: «В обиду вас не дадим, Татаринов. Но и упускать Крюка из‑за твоих мокрых штанов я не намерен».

Василий перевел дух:

– Они и твою фамилию знают, Валь. Морозов прямо сказал, что ты у них на хорошем счету после какого‑то дела в пятьдесят третьем. И знаешь, что он велел передать?

– Ну, не томи.

– Он сказал, что я – паникер, и если Хлыщ на встрече увидит мои трясущиеся руки, то сразу всё поймет. Поэтому контролировать меня будешь ты. Морозов завтра ждет тебя в парке за драмтеатром в двенадцать дня.

Слова Васьки озадачили. Грехов у меня, как блох на бродячей собаке, и не дай бог чекистам узнать хотя бы о половине из них. Скорее всего, они просто подняли старые архивы и нашли в документах Самарина упоминание обо мне – из тех времен, когда заведующая аптекой покончила жизнь самоубийством. В дни похорон Сталина органам было явно не до мелкого комсомольца, а позже самого Самарина пустили под расстрел, подчищая бериевские хвосты. Видимо, папка осталась лежать на полке, и теперь капитан Морозов решил разыграть эту карту, чтобы показать, как много он знает.