Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 159

Он снова сел за стол, быстро написал несколько строк на листе бумаги, а после снял трубку правительственного телефона‑коммутатора:

– Барышня! Дайте мне спецсвязь. Телеграф Минхимпрома. Срочную, на имя министра Тихомирова. Копию – в Госплан СССР, Сабурову.

Директор дождался, пока на том конце установят связь, и заговорил громко, чеканя каждое слово:

– «МОСКВА. МИНХИМПРОМ. ТИХОМИРОВУ. НАШИМ ЗАВОДОМ СОВМЕСТНО С РАЗРАБОТЧИКОМ ЖЕРИКОВЫМ ПОЛУЧЕН МОДИФИЦИРОВАННЫЙ КАЛИЙ‑ФОСФОРНЫЙ ГИДРОГЕЛЬ. ПРЕДЛАГАЕМ ИСПЫТАТЬ СПОСОБ ПРИМЕНЕНИЯ ПОЛИМЕРА ДЛЯ ЛЕСОМЕЛИОРАЦИИ ПУТЁМ ОБРАБОТКИ КОРНЕЙ САЖЕНЦЕВ ПЕРЕД ВЫСАДКОЙ. СПОСОБ ПОЗВОЛЯЕТ ЗНАЧИТЕЛЬНО СОКРАТИТЬ РАСХОД ПОЛИМЕРА И УПРОСТИТЬ МЕХАНИЗАЦИЮ ВНЕСЕНИЯ. ПРОСИМ РАЗРЕШИТЬ ПРОВЕДЕНИЕ ПОЛЕВЫХ ИСПЫТАНИЙ. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ БУДЕТ ОПРЕДЕЛЁН ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ИСПЫТАНИЙ. ДИРЕКТОР ЗАВОДА ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ВАСИЛЬЕВ».

Он бросил трубку на рычаг, тяжело выдохнул и подмигнул мне:

– Ну всё, Валентин Георгиевич. Мосты сожжены. Телеграмма ушла на самый верх. Теперь, если твои дубки в Казахстане засохнут – пилить нам с тобой настоящие дубы где‑нибудь под Магаданом.

*Отец Валентина – Юрий, но у белорусов Георгий и Юрий одно имя. Потому у меня в тексте Валентин Георгиевич.

Глава 20

Больше меня ничего на заводе не задерживало. Пал Палыч сказал, что всегда будет рад принять на работу, но согласился с тем, что вначале неплохо бы получить диплом по специальности. И я полетел в Краснодар.

Дома, конечно, был переполох. Письма писать мне было некогда, а короткий текст телеграммы плохо объяснял, отчего я так задержался. Родные засыпали вопросами. Но и сами вывалили кучу новостей. Медведь уже вернулся из колхоза и похвастался тем, что стал старостой группы. Васька заверил, что у него всё хорошо. А ещё меня ждала скромная стопка писем – от Бориса, Толика, Мишки и от Павла, которым я тоже давно не писал.

В самом Краснодаре каких‑то глобальных изменений не произошло. Можно сказать, что город моего отсутствия и не заметил. Где‑то поменяли названия улиц, продолжалось активное строительство. В газетах покритиковали архитектора вокзала Краснодар‑I за излишнюю помпезность.

Каких‑то сувениров и подарков я не купил, не до того было. Лишь в последний момент приобрел местное варенье, с ним весь вечер мы и чаёвничали. Иван взахлёб рассказывал, как они на кукурузе в колхозе вкалывали, какие девушки на курсе бойкие да симпатичные. Поведал как избрали комсорга курса Анну Сидоркину – девицу строгую, из идейных, которая уже успела влепить строгий выговор двум первокурсникам.

– Ты, Валька, завтра держись, – наставлял Медведь, доедая ложкой сладкий сироп. – Преподы тебя не знают, Сидоркина косо на всех смотрит. Для них ты – блатной прогульщик, который полтора месяца неизвестно где прохлаждался, пока поток в поле спину гнул.

Институтские проблемы меня пока не волновали. Гораздо больше заинтересовало поведение Василия. Татаринов весь вечер вёл себя тихо, что на него было совсем не похоже. И когда наши посиделки завершились, я отправился к другу в его комнату выяснять, что не так.

Василий сидел на краю койки, не зажигая свет.

– Вась, ты чего как в воду опущенный? – я прикрыл за собой дверь и присел на стул. – В институте на вечернем нагрузили или на заводе проблемы?

Васька поднял на меня глаза и произнес:

– Ко мне с Дубинки приходил Хлыщ с парой приятелей.

– Чего хотели? – уточнил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

– Много чего хотели, Валь. Хлыщ прямо сказал: «Ты, Вася, парень ученый, в лаборатории, наверное, на хорошем счету. Нам соляная и азотная кислоты нужны,* ну и график дежурств охраны на складе КИПиА. Оформишь кислоты как расход на анализы, а вынесешь в бутылке через дыру в заборе. С нас доляна, обижен не будешь».

Василий обхватил голову руками и продолжил:

– Я ему говорю – вы с дуба рухнули? Это же расстрельная статья, хищение соцсобственности! А Хлыщ осклабился, сука… Говорит, если не помогу, они пустят слух по Дубинке, что я ментовский стукач, и до вечернего отделения КИППа я в один из вечеров просто не дойду. Заточку в бок в темноте – и привет.

– Подожди, – нахмурился я. – Как же Дед Михей? Они же за тебя слово держали, когда ты уходил учиться. На Дубинке твое честное имя никто не имел права тронуть.

Василий горько усмехнулся, сообщив то, что я и так примерно понимал.

– Валя… Нет больше той Дубинки. И порядка старого нет. Всё, отпели наши «Купола». После амнистии с лагерей такая шваль привалила – им на воровские законы плевать. Деда Михея прошлой зимой хлопцы из приезжих в собственной хате подушкой задушили ради золотых коронок. А Седой… Седого порезали за Горпарком три недели назад. Новая шпана его ни во что не ставила. Теперь там заправляет Крюк – отморозок лютый, в Норильлаге чалился. Хлыщ теперь под ним ходит. Для них я – кормовая база. Работа чистая, институт. Они считают, что я зажрался и обязан делиться.

Новость о гибели Михея и Седого резанула по сердцу. Похоже, что та Дубинка осени пятьдесят второго, с её воровской романтикой, жестким, но понятным кодексом чести и вечерними песнями под гитару, окончательно умерла. На смену ей пришёл жестокий, циничный криминал новой волны. И защитить Василия старыми связями теперь было некому. Нужно было думать своей головой.

– Ладно, – выдохнул я, собираясь с мыслями. – Хлыщ пугает, это понятно. Но ты‑то чего раскис? На ЗИП они полезут вряд ли, там военизированная охрана. С КИППа я тебя встречу, Ивана подтянем. Хрен они нас голыми руками возьмут.

Василий поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы – злые, бессильные.

– Если бы они только у проходной меня караулили, Хадыжа… Я их послал. Думал, отвяжутся. А вчера вечером… вчера мать приехала.

– Приезжала сюда? К нам? – не понял я.

– Нет, караулила у вечернего отделения, – Василий сжал кулаки. – Вся бледная, руки трясутся, плачет… Оказывается, к ней на Дубинке прямо в дом заявились. Хлыщ и ещё один, с фиксой. Сели за стол, нож в стол воткнули и сказали: «Если Васька через три дня график смен не принесет, мы тебе, Машка, сначала хату спалим вместе с тобой, а потом сынка твоего в Кубани выловят. Без ушей и без языка».

Голос Василия дрожал.

– Валь, мать на колени передо мной прямо на улице падала! Говорит: «Васенька, сынок, ну сделай ты, что они просят! Ну укради ты то, что они просят! Тебе ничего не будет, ты же на хорошем счету! А нас убьют, Васенька, убьют!» Она ведь дура необразованная, не понимает, что засоляную и азотную кислоты меня не по головке погладят, а к стенке поставят! Ей Хлыщ наплел, что это «просто дельце». И что мне делать, Валя? В Первый отдел на ЗИПе идти? Так меня же с завода и попрут за такую биографию.

Я поднялся со стула, прошелся по комнате и остановился у окна, раздумывая. При таком раскладе охранять Васю по вечерам, дежурить у КИППа бесполезно. Нас просто перережут в тёмном переулке. Идти в милицию? Так они же Ваську затаскают по допросам, а тетю Машу никто защищать не станет. Здесь нужно другое решение.

– Так, Вася. Слушай меня внимательно, – я повернулся к другу. – Завтра на занятия в КИПП я не пойду. Плевать, что только из Грозного вернулся, декану после поясню. Сам схожу к Максиму Сергеевичу.

Василий удивлённо вскинул голову:

– К директору техникума? Валь, ты с дуба рухнулся? Он‑то каким боком?

– Максим Сергеевич мужик умный, и главное честный. Ты не в курсе, но отцу Радченко он серьёзно помог. К тому же, за своих выпускников перед министерством отвечает. ЗИП – это не швейная фабрика, Вася. Там оборонка. Это не мелкая кража, а гораздо более серьёзное дело. Максим Сергеевич найдёт, к кому обратиться. И поверь мне, заниматься Хлыщом будет не районный угрозыск. Ими займутся те, кто сидит в Комитете на улице Сталина.