Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 153
Нотариус кивнула, не найдя к чему придраться. Имея на руках официальные двадцать три тысячи от ВУОАП, Борька полностью перекрывал первый легальный взнос в двадцать тысяч, и у него ещё оставался законный хвостик на сберегательной книжке. Остальное он якобы рассчитывал закрывать будущими гонорарами за песни, которые сейчас гремели по радио. Такая схема выглядела безупречно для любой проверки.
Настоящие деньги, которые я привез в рюкзаке как всю долю Борьки оставались в тени. Их я стал выгружать, только когда мы вернулись из конторы обратно в дом.
Всеволод Николаевич плотно задернул шторы, сел за стол и быстро, ловко, по‑банковски пересчитал пачки. Пять тысяч Борис отдал в залог и получил за них расписку, двадцать тысяч пошли как первый взнос по официальному договору и плюс, пятьдесят. Далее он сгрёб рубли в свой саквояж, заметно повеселев. Он, видимо, решил, что провернул идеальную сделку с наивными кубанскими хлопцами: деньги на руках, а по договору Борис ему ещё десять тысяч в рассрочку торчит. Попробуй потом докажи, что архитектор получил всю сумму целиком.
Но я на эту удочку ловиться не собирался. Опыт будущего подсказывал, что верить на слово в таких делах – верный способ остаться и без денег, и без недвижимости.
– Всеволод Николаевич, подождите. Нам нужно закрыть финансовый вопрос. Чисто по‑советски, подстраховаться.
Благодушная маска мужчины сползла с лица.
– Так ведь пересчитали всё, товарищи, всё сошлось… – начал он.
– Пересчитали, – кивнул я, доставая из рюкзака чистый лист бумаги. – Только по договору Борька вам десять тысяч должен выплачивать пять лет. Нам нужен баланс. Пишите расписку.
– Какую расписку? – занервничал архитектор, косясь на свой саквояж. – Если я напишу, что получил от вас семьдесят пять тысяч, нас всех троих прямо у этого стола ОБХСС под белы ручки возьмет! Это же незаконный оборот!
– А мы про семьдесят пять тысяч, писать не будем, – спокойно ответил я. – Поэтому пишите: «Я, такой‑то, получил от Бориса Белова сумму в десять тысяч рублей в качестве окончательного расчета по договору купли‑продажи дома. Расчет произведен полностью, материальных и иных претензий к покупателю не имею».
Всеволод Николаевич недоверчиво прищурился, обдумывая текст:
– Погоди… Но в договоре‑то написано, что вы мне эти десять тысяч пять лет отдавать должны частями. А в расписке выйдет, что я их уже получил?
– Именно, – кивнул я. – Вы получили свои наличные, так что в обиде не остались. А эта расписка – наша гарантия, что вы через полгода не придете к Борьке требовать остаток по договору. Старую расписку на пять тысяч предоплаты, кстати, верните.
Покряхтев и помянув недобрым словом слишком умную молодежь, Всеволод Николаевич сел за стол и под мою диктовку аккуратно написал бумагу. После вернул первую расписку. Проверив подпись и паспортные данные, я спрятал документы в карман. Вот теперь баланс был соблюден и Всеволод Николаевич протянул Борьке тяжёлую связку ключей.
– Ну, с новосельем, товарищ композитор. За домом приглядывай, крышу на веранде по осени проверь, старая она уже.
– Йехо‑хо! – не удержался я от возгласа, когда бывший хозяин ушёл.
Первая база в Москве была взята. Свой опорный пункт в столице, да ещё и пятикомнатный, – это был колоссальный задел на будущее.
Борька робко улыбался. Похоже, сам не мог поверить в происходящее.
То ли ещё будет!
Мне и самому, честно говоря, не верилось. Слишком быстро и без проблем прошла сделка. Всё же в эти времена люди в некоторых вещах были гораздо доверчивее. Всеволод Николаевич получил ранее от Бориса двадцать три тысячи под расписку. Затем остался с нами один на один. Мы заключили договор у нотариуса, но оставшуюся сумму я передавал ему лично. А этот пожилой архитектор даже бровью не повёл. Не позвал ни свидетелей, ни родственников для подстраховки.
Впереди у меня было целых два месяца абсолютной свободы в Москве. Я мог спокойно прожить здесь весь июнь и июль, помочь Борьке основательно подготовиться к творческим турам во ВГИКе, которые стартовали первого июля, да и просто осмотреться в столице.
Глава 18
Какой ажиотаж стоял во ВГИКе в день первого прослушивания – словами не передать! Насколько мне помнилось, конкурс здесь мог достигать ста пятидесяти – двухсот человек на одно место. Поступающих, конечно, разделили на группы, но в коридоре всё равно царило настоящее столпотворение. Какие‑то дежурные старшекурсники безуспешно пытались утихомирить эту толпу:
– Тише, товарищи, идёт экзамен!
Да какое там! Коридор напоминал растревоженный улей. Сотни юношей и девушек в ожидании своей очереди судорожно шептали стихи, спорили, нервно смеялись и даже плакали.
Возле одной из таких рыдающих девиц собралась небольшая группа абитуриентов. Все с жадностью слушали её всхлипывания о том, что ей буквально слова не дали сказать. Она только начала читать, как её безжалостно прервали:
– Спасибо, достаточно. Следующий!
Понятия не имею, с какой интонацией она декламировала, но я сообразил, что выдавать максимум эмоций перед комиссией нужно с первой же секунды.
– Слышишь, Борька? Там конвейер, – сообщил я ему. – Не смей раскачиваться, долго входить в образ. Заходишь – и сразу бери их за глотку. Нахрапом, с первой секунды выдавай всю мощь, чтоб они проснулись и карандаши из рук выронили!
Фамилия «Белов» в списке была одной из первых, и Борису долго ждать не пришлось. Вскоре его вызвали. Подмигнув другу и вскинув руку в приветствии «Рот фронт!», я пропустил его в аудиторию.
Прижавшись спиной к стене рядом со створкой двери, я пытался расслышать хоть что‑то. Очень удачно по коридору снова прошлись дежурные: пошикав на толпу, они обеспечили пару минут относительной тишины.
Честное слово, глядя на всех этих ребят – таких разных, надеющихся, бледных от волнения, – я почувствовал в груди лёгкий укол зависти. В техникум с золотой медалью я поступил без экзаменов, теперь и в институт без них прошёл. Никакой романтики, никакого преодоления себя!
Мои мысли прервал звучный голос Бориса.
– Волк ночью, думая залезть в овчарню, попал на псарню!..
Толпа абитуриентов на секунду онемела, уставившись на закрытую дверь. Борька вложил в эти слова столько артистической силы, что его отчётливо услышали даже в коридоре.
Усмехнувшись, я признал, что мой совет друг понял буквально, и продолжил ждать его. Пробыл он, кстати, гораздо дольше двух‑трёх минут, выделяемых на обычного абитуриента.
Дверь аудитории наконец распахнулась, и Борис буквально вывалился в коридор. Его синяя летняя куртка‑«москвичка» на молнии, которую так долго и тщательно подбирали для создания правильного образа, была расстёгнута, а на лбу блестели крупные капли пота. Вид у него был ошарашенный.
Ухватив друга за плечо, увлёк его за собой прочь из этого душного коридора, подальше от завистливых взглядов.
– Ну что? Чего они тебя там мариновали? – нетерпеливо спросил я.
Борис с трудом сглотнул и, привалившись к подоконнику, тихо выдохнул:
– Валёк… Ты не поверишь. Я только басню закончил, а тут сам Бибиков! – Он посмотрел в документы и спрашивает: «Белов, а „Идёт солдат по городу“ – ваша песня?»
Борька вытер лоб рукавом.
– Они про Крылова своего забыли сразу. Заставили петь! Пианистка как по клавишам ударила, я «Солдата» выдал. Бибиков сидел, карандашом по столу в такт стучал, улыбался. Сказали, что на второй тур я прошёл.
Слушая сбивчивую, восторженную речь друга, я почувствовал, как с души отлегло.
Выбравшись на свежий воздух в сквер возле института, я протянул ему бутылку воды и стал снова слушать, как он выступал перед комиссией. А после ещё четыре раза. Белова переполняли эмоции.
Первый рубеж Борис взял, но это было лишь начало. Он, безусловно, молодец. Или это я молодец, что так его замотивировал? Борька уже и дом купил, поскольку был уверен в поступлении. Да и готовился он основательно.