Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 152

Вопрос стоял лишь в том, чтобы приобрести билет на поезд. Нужных знакомств у меня не имелось, давать взятки я не умел, да и не знал, кому их положено давать. Деньги позволяли купить с переплатой и мягкий вагон. Так что пошёл я к Максиму Сергеевичу с просьбой, будучи уверенным, что у него имеются связи в управлении дороги. Директор не подвёл и достал мне билет.

Он вообще пребывал в благодушном настроении. Так‑то он знал, что я иду на красный диплом, но мало ли какие могли случиться непредвиденные обстоятельства. Оставался последний экзамен по истории СССР – и на этом всё. Мои знания были при мне, экзаменаторы все были «свои», палок в колёса никто не вставлял. Максим Сергеевич был доволен ещё и тем, что вся моя группа шла ровно: все сдавали не ниже четвёрок. Васька же по двум экзаменам по химии получил отличные оценки. Что радовало не только директора, но и меня.

И наконец – выпускной.

Все места в зале были заняты выпускниками и взволнованными родителями. Моя мама с бабушкой сидели в пятом ряду и с гордостью поглядывали на меня. Пусть мама и была против техникума, но красный диплом – это красный диплом. К тому же она была в курсе, что в институт я всё же поступаю и в этом году.

– Слово предоставляется директору техникума, товарищу… – разнёсся над залом голос парторга.

Максим Сергеевич поднялся, одёрнул пиджак и заговорил. Речь его была типичной для этого времени: говорил он о задачах шестой пятилетки, о бурном росте советской химической промышленности, о том, что Родина ждёт от нас трудовых подвигов на заводах и комбинатах. Но когда он перешёл к объявлению результатов, в его голосе прорезалась искренняя, почти отцовская гордость.

– А теперь переходим к вручению дипломов с отличием, – Максим Сергеевич сделал паузу, многозначительно обведя зал взглядом. – На сцену вызывается… Валентин Жериков!

Зал взорвался аплодисментами. Максим Сергеевич шагнул мне навстречу из‑за стола президиума.

– Молодец, Валентин, – негромко сказал директор, крепко пожимая мою руку. – Оправдал надежды. Стране нужны такие головы.

Нашему курсу он разрешил устроить последние посиделки и выделил аудиторию, строго регламентируя время до 20:00. Передав маме диплом и общую фотографию курса, я подключился к всеобщей суете вокруг столов с напитками и закусками.

Девчонки из общаги уже расставляли разномастные домашние тарелки и раскладывали вилки, а Васька с парнями с гордостью водрузили в центр сдвинутых столов батарею из кубанского портвейна, «Жигулёвского» в трёхлитровом бидоне и двух бутылок «Советского шампанского». По аудитории тут же поплыл аромат молодой варёной картошки с укропом, домашнего сала, свежих и малосольных огурцов, которые резали прямо на газетных листах.

В 1955 году распивать спиртные напитки в техникуме можно было вполне легально с разрешения руководства. Сам я в приготовлении стола участия не принимал, просто сдал деньги. Зато Васька полностью взял на себя покупку спиртного, да ещё и граненые стаканы где‑то раздобыл в количестве двадцати штук. Правда, на девяносто человек нашей оравы посуды всё равно катастрофически не хватало, но это только прибавляло веселья. Стаканы пускали по кругу, все шутили, смеялись, ели и пили.

Как и договаривались с Максимом Сергеевичем, ровно в восемь вечера мы стали собираться. Девчонки сложили пустые кастрюльки по сумкам, а Васька бережно забрал свои стаканы – как он выразился, на будущее.

Уже за воротами техникума мы разбились на группы и пошли провожать девушек по домам. Шли по вечернему Краснодару весело, шумно и с песнями на всю улицу.

На следующий день я отнёс документы в КИПП. Приёмная комиссия приняла их, сделала отметку «без экзаменов» и спокойно отпустила меня до августа, когда выйдет приказ о зачислении.

А ещё через день я, с рюкзаком, где под немногими вещами лежали Борькины шестьдесят тысяч, отправился в Москву.

Двухместное купе порадовало меня непривычной роскошью: тяжёлые бархатные шторы, широкие мягкие диваны, на полу – ковровая дорожка. Моим попутчиком оказался подполковник интендантской службы. Он вежливо кивнул, уткнулся в журнал «Знамя» и с расспросами не лез, что меня более чем устраивало.

Все тридцать часов пути я пребывал на нервах и практически не спал, чутко прислушиваясь ко всему, что происходило в коридоре. Ни на одной из станций я не покинул купе, да и в туалет за всё время сходил всего три раза. Сосед немного удивился моей нервозности, но я соврал ему, что раньше никогда поездами не путешествовал и мне непривычно всё это.

Дядька тут же разродился историями о том, сколько раз и куда ему довелось ездить. Как мотался после войны от Кубани до Волги, как добирался с пересадками через полстраны в тот или иной город. Я слушал с вежливым вниманием, охая в нужных местах. Думаю, сосед посчитал меня идеальным собеседником.

После он попытался сводить меня в ресторан, но я категорически отказывался, несмотря на то, что он обещал угостить. Отговорился тем, что в сумке у меня хватит припасов до самой Москвы, могу и с ним поделиться – бабушка меня основательно собрала в дорогу.

В ресторан сосед сходил сам, вернулся с бутылкой коньяка и снова попытался угостить. Проявляя чудеса дипломатии, я всё же отказался.

– Эх… Не та нынче молодёжь, – вздохнул он и ополовинил бутылку самостоятельно.

Спасибо, что курить в купе не стал, а вышел в тамбур. Жара стояла такая, что мы с ним обливались потом.

В Москву поезд прибывал рано утром. За разговорами и духотой оставшаяся часть пути пролетела быстрее, чем я ожидал. Телеграмму Борису я отправил, но с трудом представлял, как он доберётся к шести утра на вокзал. И судя по помятому и сонному виду друга, просидел он здесь с вечера, ожидая меня. Оно и правильно. Одному мне на вокзале находиться слишком тревожно. Пусть в столице милиция бдит, но криминальных личностей на вокзалах хватает. Оглянуться не успеешь, как ограбят.

В кассе Ярославского вокзала мы спокойно купили два билета до станции Лосиноостровская. Да и ехали потом практически в пустой электричке. Весь поток рабочих утром двигался в обратную сторону, к Москве.

Буквально через двадцать минут сошли на деревянный перрон Лосинки. Город Бабушкин в 1955 году – это тихий, утопающий в зелени подмосковный городок. Дороги здесь оказались большей частью грунтовыми или выложенными булыжником.

Хозяин дома, Всеволод Николаевич, очень обрадовался, что мы прибыли так рано. Нам предстояло отстоять немалую очередь к нотариусу, и стоило поспешить. Быстро осмотрев дом, я изложил ему план передачи денег. Продавал он его за семьдесят пять тысяч рублей – сумма для Москвы пятьдесят пятого года серьезная, но дом того стоил. Мужчина выслушал мой финансовый расклад молча, лишь изредка понимающе кивая головой.

– Схема разумная, молодые люди, – наконец произнёс он. – В наше время светить всей суммой в нотариальной конторе – это верный способ обеспечить себе бесплатную путёвку в места, откуда многие только‑только возвращаются. Пишем в договоре тридцать тысяч рублей. Это инвентаризационная стоимость по документам БТИ. Сумма большая, но для композитора вполне обоснованная.

Далее не мешкая поспешили к нотариусу. Хоть и пришли за час до начала работы, но были далеко не первыми и попали на приём только спустя три с половиной часа. Толстая, строгая нотариус придирчиво изучала паспорта и Учётную карточку автора из ВУОАП, которую Борька выложил на стол первым делом. Увидев официальную запись с начисленными двадцатью тремя тысячами рублей гонораров, она заметно подобрела.

Чтобы у фининспекторов не возникло вопросов, откуда у вчерашнего студента нашлись свободные деньги, я заранее попросил Всеволода Николаевича внести в текст договора хитрый, но абсолютно законный пункт:

«Покупатель обязуется выплатить указанную сумму в тридцать тысяч рублей в следующем порядке: двадцать тысяч рублей передаются Продавцу наличными в момент подписания настоящего договора, а оставшиеся десять тысяч рублей выплачиваются с рассрочкой платежа равными долями в течение последующих пяти лет за счет поступающих авторских отчислений».