Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 151

Районное начальство, как только узнало, что у них в станице сидит целый профессор медицины и практикующий хирург, тут же вцепилось в него обеими руками. Назначили без лишнего шума, по линии здравотдела, закрыв глаза на прошлую судимость – лечить людей было некому. Лёнька сообщил, что к отцу теперь со всего Таманского полуострова на телегах да попутках больных везут, а председатель колхоза выделил ему под жильё крепкий дом и помогает со снабжением медикаментами. Мама туда же перебралась и работает в регистратуре.

Сам Лёнька тоже вовсю паковал чемоданы. До экзаменов оставались считанные дни, а предраспределение он уже прошёл. Моя подсказка на первом курсе насчёт синтетических моющих средств сработала идеально. Лёнька развил тему, защитил по ней курсовую, и на жировом отделении техникума его считали очень перспективным. На майской комиссии по распределению за него развернулась настоящая драка. В итоге Радченко получил направление на строящийся Шебекинский химкомбинат под Белгородом – туда как раз требовались технологи в новый цех.

– Рад за тебя, Лёнь, – искренне сказал я, когда мы вышли на крыльцо техникума. – Место перспективное, хрущёвская химизация только обороты набирает. Будешь у истоков стоять.

– Да какое там «стоять», Валёк, – вздохнул Радченко. – Отработаю от силы три‑четыре месяца. Мне ж в сентябре двадцать один стукнет. На осенний призыв заберут в армию. Отсрочка‑то всё, тю‑тю.

– Ничего, три года оттрубишь в армии и вернёшься инженером на готовое место, – успокоил я друга. – Завод от тебя никуда не денется, по закону они обязаны за тобой должность сохранить. Главное – на комсомольских собраниях в части поменьше про отца распространяйся. Служи как все.

У Лёньки всё было хорошо, у Бориса, надеюсь, тоже, зато Медведь преподнёс очередной сюрприз. Он решил подавать документы на специальность виноделие!

Я аж поперхнулся, когда услышал.

– На виноделие⁈ Вань, ты в своём уме? Мы же договаривались.

– Договаривались, да переговорились, – прогудел Медведь. – Ты сам подумай. Винодел – это же белая кость! Чистый халат, лаборатория, уважение в обществе. На Кубани вино – это жидкое золото. Закончу, распределят меня в какое‑нибудь «Абрау‑Дюрсо». Море Чёрное. Девушки на пляже гуляют… Буду главным технологом, а там и до директора рукой подать. К директору первый секретарь райкома на поклон ездит за хорошим грузинским или коллекционным шампанским к праздникам. Там и дома крепкие, и снабжение по первому разряду, и дефицит любой со склада достанут. Не, Валёк, тут выгода железная. Жизнь одна, и прожить её надо в тепле, ты же сам меня этому учил.

Спорить с практичным Медведем было бесполезно – психология вчерашнего поселкового жителя, выросшего в послевоенной бедности, требовала твёрдых гарантий сытой жизни. Чертыхнувшись про себя, я согласился. Ладно, виноделие так виноделие. Из будущего я прекрасно помнил, на чём погорит советское виноделие в хрущёвскую и брежневскую эпохи – на погоне за объёмами и копеечной «бормотухе». Но Медведя я направлю в правильном направлении. В любом случае факультет у нас будет один, часть лекций совпадёт. Скорее всего первые два года мы будем учиться на одном потоке, лишь потом нас разделят по специализации.

Спасибо, что Василий никаких сюрпризов не преподнёс. Он просто готовился к выпускным экзаменам. Его поступление на вечернее отделение будет в августе. Химию он сдаст без проблем, сочинение, думаю, тоже, но физика и две математики – устная и письменная – могли стать небольшой проблемой, и к ним придётся его натаскивать основательно.

Второго июня я посадил на самолёт Борьку. Он отправился в Москву подавать документы во ВГИК. Взял с него слово дать телеграмму о любых новостях, будь то плохие или хорошие. Ну и письмо обязательно подробное написать.

За Белова я, конечно, переживал, но его главный козырь был при нём – учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП. Парень ехал покорять столицу, уже будучи официальным автором двух песен. На самих прослушиваниях он планировал брать харизмой. Весь апрель и май Борька исправно ходил заниматься танцами к Верочке – бывшей балерине.

Именно она, кстати, и просветила его насчёт московского быта. Я‑то в тонкости расселения абитуриентов не вникал, а Верочка сразу Борьку предупредила, что на общежитие ВГИКа во время экзаменов не стоит рассчитывать. Со своими площадями у института катастрофа, студентов даже по кельям старых монастырей селят.

Телеграмма о Борьке пришла краткая. Документы он отнёс, поселился в каком‑то клоповнике, но ищет нормальное жильё на время экзаменов.

Письмо с подробностями пришло через две недели после его отъезда.

'Здравствуй, Валёк!

Докладываю из столицы нашей Родины. Документы во ВГИК я сдал. Приёмная комиссия полистала мои бумаги от ВУОАП, и разговор сразу пошёл в другом тоне. Официальные прослушивания и творческие туры начнутся только с первого июля. Времени у меня вагон.

Верочка оказалась права на все сто процентов. В приёмной комиссии мне сразу заявили: «Общежитие абитуриентам не положено, устраивайтесь сами». Возле института ходили тётки, предлагали жильё. Снял у одной. Далеко, добираться неудобно, грязища. Та требовала за месяц сто пятьдесят. Сразу ей платить всё не стал, отдал половину суммы, сказав, что не рассчитывал на такие цены. Пообещал отдать, как только получу деньги от родителей по почте. Сам продолжил искать. Мне подсказали походить возле других институтов. Покрутился возле МИИТа и снял небольшую комнату в частном секторе. Хозяйка, строгая бабка, запросила двести пятьдесят рублей в месяц. Для обычного абитуриента – грабёж, но я согласился.

Валёк, ты не поверишь, какие тут цены! Москва в этом плане – сумасшедший город.

Дом ищу. У газетных киосков и на заборах всё облеплено рукописными записками об обмене и продаже жилья. Читал объявления в «Вечерней Москве», сходил по нескольким адресам. Дома в частном секторе почти сплошь деревянные, а стоят в два раза дороже, чем у нас в Краснодаре, кирпичные, с садом. На первом же адресе узнал, что оформить покупку дома жителю Краснодара в черте Москвы не получится. Нужна постоянная прописка.

Потому я отправился в ближайшие рабочие посёлки. Съездил в Мытищи и Одинцово. Не понравились дома и дороги. Оттуда до института буду по два часа добираться, намучаюсь с пригородными поездами. И тут подвернулся вариант в городе Бабушкин. От трамвайного кольца у Выставки всего одна остановка на электричке до платформы Лосиноостровская.

Дом двухэтажный, крепкий. Низ – основательный кирпич, а второй этаж – бревенчатый сруб. Выглядит отлично. Хозяин – пожилой старик, бывший архитектор, хочет за весь дом семьдесят пять тысяч рублей.

Двадцать три тысячи моих авторских отчислений за песни я перевёл из Краснодара почтовым переводом, уже получил их здесь через сберкассу, так что деньги под рукой. Но остальные шестьдесят тысяч, сам знаешь где.

Меня смущает другое. В этом доме целых пять комнат. Зачем мне одному такая прорва площади? Боюсь, как бы меня с такими хоромами не посчитали кулаком или буржуем и попаду на подселение. Жду твоего ответа. Ваське привет.

Твой друг, Борис. 10 июня 1955 г.'

Прочитав письмо, я лишь усмехнулся борискиной непрактичности. Дом замечательный. С транспортом лучше некуда. Я сразу же оделся и поспешил на центральный телеграф, чтобы отправить Борьке срочную ответную телеграмму. Текст пришлось сокращать, но суть я донёс чётко.

На бланке я написал:

«МОСКВА ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ 3 ВГИК ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ БЕЛОВУ БОРИСУ ЗПТ ДОМ БЕРИ НЕМЕДЛЕННО ТОЧКА ДАЙ ХОЗЯИНУ ПРЕДОПЛАТУ ИЗ СБЕРКАССЫ ЗПТ ОСТАЛЬНЫЕ ПРИВЕЗУ САМ ТОЧКА ТЫ ОФИЦИАЛЬНЫЙ АВТОР ПЕСЕН ВУОАП ЗПТ ПО ЗАКОНУ ИМЕЕШЬ ПРАВО НА ТВОРЧЕСКУЮ МАСТЕРСКУЮ ТОЧКА ВЫЕЗЖАЮ ТРИДЦАТОГО ТОЧКА ВАЛЕНТИН»

Мои все были в курсе, что я собирался отправиться в Москву к Борису. Официально – чтобы его поддержать, но мама надеялась, что у меня будет время посетить тут же Третьяковку и прочие музеи для, так сказать, культурного просвещения.