Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 150

В целом наше хозяйство увеличилось, хотя огород я чуть сократил. От нашего огорода выделили часть под будущий фруктовый сад. Ещё ранней весной бабушка с Медведем приобрели саженцы – две яблони и вишню. Раньше деревьев во дворе не было по той причине, что до 1953 года платили жестокий налог «за корень». Между прочим, сто рублей за одно фруктовое дерево!

Маленков этот налог отменил, оставив только плату за землю. У нашего дома было почти девять соток, и платили мы за них теперь семьдесят два рубля в год – по восемь рублей за сотку, и ничего более.

Насчёт саженцев, которые мы посадили, вообще интересная история. Когда только отменили налог, то осенью 1953 и весной 1954 года в Краснодарском крае начался настоящий бум на саженцы фруктовых деревьев. На рынках за ними выстраивались огромные очереди. Люди скупали всё подряд. Те, кому не досталось сортовых деревьев, выкапывали дички в лесу и вдоль дорог, приносили во дворы и прививали веточками от уцелевших у соседей хороших яблонь и груш.

Егор Лукич рассказывал о своей родне, что в 1954 году многие станичники ещё выжидали, шептались: «Сейчас мы саженцы посадим, они через три года плодоносить начнут, а власть возьмёт и новый налог придумает!» Но к весне 1955 года страх окончательно прошёл. Люди увидели, что налог реально снизили в несколько раз, а поштучный учет корней полностью прекратился. Сажать фруктовые деревья бросились даже самые законченные скептики.

Представляете, какой ажиотаж был на Сенном рынке, когда приезжал грузовик с саженцами от какого‑нибудь пригородного совхоза! Шофёр ещё заглушить мотор не успевал, а вокруг полуторки уже вскипала кричащая толпа. Люди совали деньги прямо в кабину, ругались и вырывали друг у друга саженцы.

Медведь как раз сопровождал бабушку, когда прикатил такой грузовик, и с его комплекцией не составило труда пробиться и купить фруктовые деревца. К концу мая они выглядели вполне прижившимися. Да, собственно, весь огород разом зазеленел, причём не всё там было «культурное». Я не успевал и отследить, как выяснялось, что Иван уже сделал прополку. И это вместо того, чтобы после работы над учебниками сидеть!

Борис проявлял больше прилежания в учёбе. Но я переживал по поводу того, что документы на авторство песен до сих пор не пришли. Дело в том, что подавать документы на предварительный конкурс во ВГИК Боря должен был уже в середине июня. Мне не удалось разузнать точно, до какого числа – может, и до пятнадцатого, поэтому лучше было заявиться туда пораньше.

Нервничали мы с ним не на шутку. Он уже уволился с работы и даже приобрёл билет на самолёт, а документов всё не было. И наконец двадцать седьмого мая он получил извещение с почты, а после и сам увесистый пакет. В нём лежали Учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП – Всесоюзного управления по охране авторских прав. Всё, с этого момента Белов официально стал признанным создателем всесоюзных песен!

Наверное, никто, кроме меня, толком не понял, что именно Борис получил. Мама вежливо похвалила, Иван хлопнул по плечу, сказав: «Молоток!». Разве что Василий с подозрением в голосе поинтересовался, будут ли какие денежные выплаты к этим красивым бумагам с печатями.

Хм… Самое интересное крылось на отдельном бланке Управления, где сообщалось, что за период с 1953 по 1955 год за трансляции произведений «Идет солдат по городу» и «Мой адрес – Советский Союз» на имя автора Белова Б. В., на его лицевой счёт начислена сумма авторского вознаграждения.

Борис перечитал бланк несколько раз и протянул мне. Я тоже знатно обалдел. Борька ошалело переводил взгляд с бланка на меня. Медведь, заглянувший в бумажку, присвистнул так, что зазвенели стёкла, а баба Лиза испуганно перекрестилась.

– Сколько⁈ – не поверил Татаринов. – Вот за то, что он побренчал на гитаре, вот столько заплатили⁈ Двадцать три тысячи!

– Василий, ты не прав, – вмешалась мама с пояснениями. – За Борисом признали его авторские права. Это не так‑то просто, потому он и получил эти деньги.

– Песни транслировали по Всесоюзному радио, – напомнил я Ваське. – Любой человек, сочинивший песню и спевший её где‑то во дворе, такое признание не получит.

У нас с Борисом, между прочим, очередная головная боль появилась. У него уже были припрятаны чуть больше шестидесяти тысяч «полицайских» денег. А тут плюс ещё двадцать три. И как это везти в Москву? Я сопроводить Борьку не смогу – у меня выпускные экзамены в техникуме до тридцатого июня.

Допустим, тысяч двадцать он может оформить аккредитивом или перевести в московскую сберкассу. Но ведь остальное – это неучтённый нал, который официально не засветишь!

Получается, что все наличные сразу он забрать не сможет. В наших планах было то, что Боря купит в Подмосковье дом. Естественно, один он это всё не провернёт. По‑любому выходило, что мне нужно приехать к нему. Поскольку меня примут в КИПП без экзаменов, вырваться в Москву я смогу в первых числах июля. Значит, мне и везти основную часть наличных. Купить билет на самолёт в разгар летних отпусков – задача нереальная, это Борис, как недавний дембель, имел привилегии по брони. У меня вариант оставался один – поезд.

* Не думаю, что многие в курсе посёлка Тюра‑Там. Потому отдельно поясню – это посёлок и железнодорожная станция в Кызылординской области Казахстана рядом с будущим Байконуром . В феврале 1955 года вышло секретное постановление правительства о создании там космического полигона.

Советскую космическую программу создавали именно артиллеристы . Главой ракетной программы СССР в те годы был маршал артиллерии Митрофан Неделин. Именно он настоял на том, чтобы новые ракетные части формировались на базе артиллерийских полков, а советские ракетчики носили артиллерийскую форму с пушками на петлицах.

Глава 17

Покрутив денежную тему и так и эдак, мы с Борисом решили, что все наличные привезу ему я на поезде. По другому никак не получалось. Рискованно, конечно, но я‑то не девятнадцатилетний пацан, как это выглядит со стороны.

И если с деньгами мы вопрос закрыли, то с самой подготовкой документов во ВГИК нас ждал один подводный камень, о который могла разбиться вся Борькина мечта. Анкета абитуриента. В пятьдесят пятом году советские вузы, а особенно творческие, трясли подноготную до третьего колена. А у Борьки за спиной тикала идеологическая мина – в пятьдесят первом его отца осудили по 58−10, за антисоветскую агитацию.

Спасло друга то, что покойная Борькина мама, царство ей небесное, сразу после приговора мужу оформила развод, вернула девичью фамилию Белова и выправила сыну новый паспорт. Пока Борька был в армии, его маму зарезал на улице какой‑то урка ради кошелька. Родственников у Белова не осталось, а где сейчас мотал срок его отец и жив ли он вообще – Борька понятия не имел. Мать, оберегая репутацию сына, никаких писем в лагеря не отправляла.

– Пиши в графе «отец» – сведений не имею, родители в разводе с пятидесятого года, – диктовал я Борису.

– Валёк, а если проверять станут? – переживал друг. – Вдруг выплывет прежняя фамилия? Скажут, скрыл происхождение, враг народа…

– Ничего не выплывет, – категорично заявил я, потому что действительно был в этом уверен. Совсем скоро это всё станет никому не важно. – Ты отслужил в армии? Отслужил. Характеристика из части золотая? Золотая. Паспорт у тебя чистый, на Белова. Для первого отдела ВГИКа ты – дембель и рабочий парень с автобазы, а родителей рядом вообще нет. Искать в Борьке Белове сына осуждённого они не станут, у них в Москве таких Беловых тысячи. Главное – сам не вздумай где‑нибудь сболтнуть по пьяни. Пиши: «Родители в разводе, связи с отцом не поддерживал, воспитывался матерью‑одиночкой».

Осуждённых по политическим статьям в эти годы действительно постепенно освобождали и пересматривали многие старые дела. Пока в большие города некоторым из них доступ оставался закрыт, но это уже начинало меняться. Кстати, Лёнька Радченко передал от отца деньги, которые я ему одолжил. Рассказал, что у того в станице всё хорошо: он уже не просто фельдшер, а заведующий местной участковой больницей.