Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 139

– Накатал кто‑то? – подал голос Васька.

– Да если бы! – Мишка сокрушённо махнул рукой. – Программу третьего курса уплотнили, гонят галопом. Позавчера генерал из округа приезжал, зачитал приказ. Военная авиация на реактивную технику переходит, новые части на «МиГи» перевооружают. Нам так и сказали: стране теперь нужны не просто лётчики, а люди, которые в этой новой технике понимать будут. Нагрузку по математике, физике и аэродинамике чуть ли не втрое подняли. Нас теперь по воскресеньям вместо увольнительных заставляют в учебных классах сидеть – зубрим матчасть новых самолетов и двигателей.

– Начальник школы объявил, что режим закрытого лагеря продлится до самых экзаменов, – хмуро добавил Толик. – Кто хоть одну контрольную завалит – к лётным испытаниям в Краснодарское училище летом даже близко не подпустят. Сразу отправят туда, где от него больше пользы будет: в техническую службу или в другие войска. Так что теперь мы тут безвылазно. Извиняйте, хлопцы. Свободного времени – полчаса перед отбоем, да и то только на подшивание подворотничков и чистку сапог хватает.

Я понимающе кивнул. Послевоенные преобразования в армии начинали раскручивать свои маховики, и эти пацаны одними из первых попали под новую систему подготовки. Зато мальчишки были надёжно пристроены и присмотрены.

– Ну, вы держитесь, будущие асы, – я ободряюще хлопнул Толика по плечу. – Зубрите. Стране нужны реактивные соколы. А конфет я вам ещё принесу, как время будет.

То, что в армии вообще начинались какие‑то серьезные перемены, я понял и из писем друзей. Иван, например, жаловался на дикую физподготовку. Назначенный недавно командующим ВДВ Маргелов*, судя по всему, решил взяться за десантников всерьез. Кроссы, марш‑броски, постоянная гимнастика, борьба, работа с оружием – Иван писал, что их гоняют до седьмого пота. К вечеру у него до синяков стёрты плечи от лямок парашютной системы, а ног к отбою он уже просто не чувствует.

Зато кормили в ВДВ, по его словам, отлично. По усиленной норме: масло, сахар, мясо. Иван шутил, что в десанте человека сначала как следует откармливают, а потом весь день гоняют по земле, чтобы лишнее не отложилось.

Борис из армии писал много технического мата. И хотя цензура по‑прежнему продолжала читать все письма из армии, эти выражения Бориса вполне пропускала. Ему, молодому шоферу, достался старый, раздолбанный «ГАЗ‑ММ» – знаменитая полуторка, пережившая войну и несколько поколений водителей.

Борта у машины были дырявые, кабина – фанерная, а вместо нормальных дверей висели брезентовые шторки. Боря писал, что почти безвылазно сидит в неотапливаемом боксе, постоянно крутит гайки, а руки у него по локоть в мазуте и автоле. Из инструмента – кувалда, зубило и какая‑то матерь.

Новенькие полноприводные «ГАЗ‑63» в части тоже имелись, но их строго держали под брезентом и без особой нужды не трогали. Молодому шоферу, естественно, досталась техника попроще и постарше.

Впрочем, сквозь жалобы на капризный карбюратор, вечно летящие прокладки и очередной ремонт в письмах пробивались и куда более серьезные армейские новости. Борька на правах штабного водителя – а он часто возил какого‑то усатого майора‑интенданта по складам – умудрялся краем уха ловить некоторые разговоры.

«Валя, у нас в батальоне разговоры ходят нехорошие, – писал Борис. – Офицеры наши фронтовые ходят чернее тучи, шепчутся по углам. Что‑то наверху опять мудрят с армией. Одни говорят – части будут переформировывать, другие – что народу в армии слишком много. Нашего зампотеха, золотого мужика, уже зачем‑то в штаб дивизии вызывали. Вернулся злой, ни с кем не разговаривает».

Но больше всего Борька и его сослуживцы‑шоферы боялись другой напасти, которая осенью пятьдесят четвёртого года гремела из каждого репродуктора страны.

«Тут ещё слух прошёл, что в зиму несколько наших рот могут снять с обычной службы и эшелоном двинуть на Целину – зерно возить, грузы таскать, дороги обслуживать. Ребята, кто оттуда вернулся или письма от знакомых получил, рассказывают страшное. Степь голая, ветер такой, что человека с ног валит, а зимой морозы лютые. Жить приходится чуть ли не в палатках, техника там мрет пачками. Говорят, машины по ночам кострами отогревают, чтобы масло не застыло. Уж лучше я здесь, на Волге, буду свою старую полуторку крутить, чем в тех степях кости оставлю».

В общем, всё там в армии было непросто, и я, к сожалению, мало что помнил о происходящем в это время из учебников истории двадцать первого века. Никогда особо не интересовался тем, что творилось в начале пятидесятых. На слуху были разве что Хрущёв с его кукурузой да будущие громкие события с космосом, до которых пока оставалось ещё несколько лет.

Зато реальность пятьдесят четвёртого года сейчас сама лезла в глаза и уши. Стоило пройтись по улице Сталина, как взгляд натыкался на свежие газетные стенды. Там вовсю гремел визит Никиты Сергеевича в Пекин. Со страниц газет на нас смотрел круглолицый Мао Цзэдун, а разговоры о дружбе Советского Союза и нового Китая заполняли газетные передовицы.

Из открытых окон домов доносился бодрый мотивчик «Лодочки» из новой комедии «Верные друзья» – одного из главных кинохитов этой осени. Город жил своей мирной жизнью: у касс драмтеатра толпились нарядные люди, разглядывая афиши столичных гастролей, трамваи с привычным звоном катились по улице, а в газетах рядом с фотографиями китайских руководителей печатали новости об урожае, строительстве и очередных успехах социалистического хозяйства.

В техникуме тоже всё было привычно. С нас снова чего‑то хотели, чего‑то требовали и немедленно назначали ответственными. Как комсорг третьего курса, я с первых же дней попал под раздачу в комитете комсомола техникума, где меня огорошили очередной директивой.

Оказывается, наверху снова вспомнили о борьбе с «религиозными пережитками». Секретарь комитета комсомола зачитывал выдержки из свежего циркуляра. Комсомол, как следовало из бумаги, обязан был усилить научно‑атеистическую пропаганду среди молодежи и решительно бороться с религиозными предрассудками. От меня, как от вожака выпускного курса, потребовали не просто провести формальное собрание, а составить график лекций и бесед.

Слушая этот монолог, я продолжал удивляться. Моё послезнание из двадцать первого века здесь буксовало. Я‑то привык воспринимать хрущёвскую оттепель как время, когда после смерти Сталина людям наконец дали немного свободнее дышать. И совершенно не помнил про вот эту новую волну борьбы с религиозными пережитками.

Вернувшись домой, я первым делом заглянул на кухню, где баба Лиза привычно хлопотала у плиты.

– Баб Лиз, – позвал я её. – Ты это… иконку свою лучше куда‑нибудь спрячь от посторонних глаз.

– Да что ты, Валенька? – удивилась она, вытирая руки о фартук. – Чай, не тридцатые годы на дворе. Вон, после войны сколько храмов открыли, в станицах люди и крестятся, и праздники помнят…

– По комсомольской линии бумага новая пришла, – вздохнул я, присаживаясь на табурет и принимая из её рук кружку горячего чая. – Велено усиливать атеистическую работу. Пока, может, это всё больше для отчетности, но ты же знаешь, как у нас бывает. Сначала требуют провести лекцию, потом начинают интересоваться, кто в церкви был, а потом какой‑нибудь особо сознательный активист решит отличиться.

Баба Лиза сразу посерьёзнела.

– И что теперь? Образок прятать?

– Не выставляй напоказ, – посоветовал я. – Вдруг кто‑нибудь из особо бдительных товарищей увидит и решит донести. Я же комсорг курса, сама понимаешь.

Бабушка испуганно всплеснула руками и пошла прятать икону.

– Господи прости, – прошептала она по пути. – И чего им, иродам, боженька‑то помешал…

– Государственная политика, бабуль, – усмехнулся я, отпивая чай. – Ладно, ты главное на улице при людях лишний раз не переживай вслух.

Сам я, разумеется, к вере бабы Лизы относился абсолютно лояльно – в моём времени каждый верил во что хотел, и это никого особенно не волновало. Но здесь, в пятьдесят четвёртом, мне приходилось играть по чужим правилам.