Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 138

Патя, спавший до этого на тахте, поточил когти о плотную брезентовую ткань, попытался влезть внутрь рюкзака. Пришлось его сгонять.

– Иди маму Нину успокаивай, она котов любит. На тебя отвлечется. – Я легонько подтолкнул кота к выходу.

На следующее утро мы всем курсом попытались вместиться в один трамвай. Ожидаемо, удалось это примерно трети учащихся с Антониной Васильевной, остальные остались на остановке ждать следующий вагон. Мне пришлось контролировать всю эту погрузку, дождаться следующего трамвая, убедиться, что никто не потерялся и отстал.

Лишь когда последний вагон увёз последних третьекурсников «Аналитической химии», мы с Васькой тоже загрузились. В самой Пашковской нас уже ждал колхозный «ГАЗ‑51» с нарощенными деревянными бортами. Машина работала челноком: часть студентов она уже отвезла на полевой стан, теперь вернулась за следующими.

В кузов нас набилось человек тридцать – плечом к плечу, как сельдей в бочке. С Васькой мы, естественно, оказались среди последних.

Полевой стан колхоза имени Ленина открылся из‑за лесополосы внезапно. Подсознательно я ожидал увидеть что‑то вроде того места, где мы жили в прошлом году. Однако за лесополосой обнаружилось совсем другое.

Это был огромный, огороженный плетнем двор прямо посреди бесконечного, уходящего за горизонт моря цветущего подсолнечника. В центре высились два длинных бревенчатых барака с земляными крышами – бывшие зерносклады, наспех переоборудованные под жилье. Рядом дымила полевая кухня, сооруженная из огромного чугунного котла на кирпичах, вокруг которой суетились две дородные станичные казачки в белых платках. Воздух пах жареным луком и чем‑то вкусным.

– Приехали, орлы! Выгружайся! – гаркнул шофер, хлопая дверцей кабины.

– Жериков, принимай хозяйство! – ко мне подбежал Гриша. – Левое крыло – пацаны, правое – девчонки. Внутри настилы из досок, солома свежая, утренняя. Каждому нужно получить по матрасовке, набить соломой самостоятельно. И быстрей, пока обед не остыл!

Не успел я бросить свой рюкзак на свободный угол нар, как над самой крышей барака раздался такой оглушительный рёв, что доски над головой мелко завибрировали, а с потолка посыпалась сухая земля. Несколько девчонок на улице испуганно взвизгнули.

Я выскочил наружу, задрал голову и замер.

Прямо над макушками подсолнухов, едва не цепляя шасси лесополосу, шёл на посадку серебристый двухмоторный Ли‑2. Воздух над станом обдало плотной волной тепла и запахом сгоревшего авиабензина.

– Ишь, разлетались, черти керосиновые, – добродушно проворчал проходящий мимо дед‑колхозник в соломенной шляпе, ведя под уздцы лошадь с водовозной бочкой. – Это из Москвы пришвартовался. К дождю, наверное, так низко берёт…

Самолёт приземлился и покатился по грунтовой полосе Пашковского аэродрома, скрытого от нас лишь узкой полосой тополей. Шум двигателей начал стихать, переходя в ровное, глухое поршневое ворчание. Мда… забыл я, что Пашковский аэродром расположен буквально рядом.

– Жериков! Ну ты чего застыл, как памятник? – окликнул меня однокурсник Серега, таща под мышкой пустой серый матерчатый мешок. – Идём матрасы набивать, а то девчонки всю самую мягкую солому растащат!

Утренний подъём объявили в полшестого. Зубы отчаянно стучали от утренней прохлады. После быстрого завтрака, состоящего из разваренной пшенной каши со шкварками и огромных ломтей серого хлеба, бригадир колхоза дядя Митя повёл нас на «рубеж».

– Ну что, хлопцы и девчата, – зычно начал он. – Инструмент у нас простой, надежный, осечек не дает. Работать будем на подсолнухе.

В качестве «орудия труда» нам предложили самодельные резаки – куски широких ножовочных полотен, насаженные на грубые деревянные рукоятки и обмотанные изолентой.

– Технология такая, – дядя Митя ловко перехватил резак, подошёл к ближайшему стеблю и одним махом срезал тяжёлую шляпку подсолнуха. – Раз! Шляпку в корзину. Стебель не трогать, его потом трактор на силос скосит. Работаем парами: один режет, второй с лозовой корзиной сзади подбирает. Как наполнили – тащите к краю межи, там учетчик запишет. Вопросы?

Вопросов не было. Был легкий шок от предстоящей работы.

Подсолнухи в 1954 году – это не те низкорослые масличные гибриды из будущего, которые едва достают до груди. Здесь стояли огромные, высотой под два с половиной метра заросли с толстыми, как крепкие палки, мохнатыми стеблями. Стоило углубиться всего на три шага в ряды – и вокруг сразу образовывался колючий зелёный лабиринт.

Я встал в пару с Васькой. Мне достался нож, ему – тяжёлая плетёная корзина.

Первые полчаса работа шла весело. Хруст, удар – тяжёлая шляпка летит на землю. Но уже к девяти часам утра кубанское солнце включилось на полную мощность. Воздух в густых зарослях стал жарким и неподвижным. Листья подсолнухов, покрытые жёсткими ворсинками, нещадно кололи лицо и шею, оставляя зудящие красные полосы. На ладонях, несмотря на все предосторожности, начали наливаться водянистые мозоли.

– Хадыжа, у меня спина сейчас отвалится, – стонал Васька. – Давай меняться, я буду шляпки резать.

Корзина у него на плече была уже полна до краев, и он, видимо, решил, что на резке работа будет полегче.

Вдруг где‑то на окраине аэродрома раздался звук работающего мотора. Через минуту над полем, оглушая нас треском, пронесся фанерный По‑2. Биплан шел по дуге, и из‑под его нижнего крыла потянулся шлейф сероватой взвеси – самолет опылял дальний участок.

Пыль и мелкие капли химикатов, подхваченные воздушным потоком от винта «кукурузника», долетели и до нас. В горле мгновенно запершило, а на губах появился сладковато‑мыльный привкус.

– Тьфу ты, зараза! – Васька сплюнул в пыль. – Дустом сыплют. Хоть бы предупреждали, летуны хреновы.

– Это не дуст, – я утер пот со лба. – Это химикат какой‑то, скорее всего, пестициды. От лугового мотылька спасают. Вон, посмотри на листья, они же все побитые.

– Ты откуда знаешь? – уточнил он.

Я осёкся, мысленно обругав себя за то, что опять высунулся со знаниями из своего двадцать первого века.

– Ладно, давай корзину, – не стал я отвечать на заданный вопрос.

В целом могу сказать, что эта поездка в колхоз показалась мне самой лёгкой. И не мне одному. Возможно, мы просто выросли и стали крепче, но не стоило отметать и тот факт, что однообразная работа утомляет гораздо сильнее. В Пашковской каждые три‑четыре дня нас перебрасывали на новый участок, и работа постоянно менялась.

Мы и яблоки собирали, и томаты убирали, и виноград немного успели снять. Виноградники в колхозе тоже имелись, а для нас эта работа была знакомой. После бесконечных подсолнухов, где целый день приходилось продираться через колючие стебли, виноградник вообще казался почти отдыхом.

Васька, правда, с этим был категорически не согласен. Но все равно работал исправно. Как и остальные. Домой по выходным мы ездили, конечно.

Пока я был в колхозе, к нам в гости приходили Толик и Мишка. Они были сильно удивлены случившимся преобразованиям. Поначалу даже решили, что ошиблись домом: давно не были у нас и, наверное, перепутали улицу. Но калитка была знакомая. Да и хитрая защелка на ней поддалась привычно.

Во дворе пацанов встретила уже баба Лиза. Те хотели ей чем‑то помочь, но бабушка отказалась, заверив, что работы для них нет. Выдав им на двоих пять рублей, она отправила мальчишек в кино.

Мы же с Васькой сходили проведать учеников спецшколы ВВС уже в начале октября, когда вернулся из колхоза. Я купил килограмм разных конфет и вручил Толику и Мишке в комнате для свиданий, куда нас пригласил дежурный.

Мальчишки выглядели измотанными. Под глазами залегли тени, а воротнички гимнастерок, хоть и были традиционно белоснежными, казались великоватыми – парни явно похудели.

– Вы чего такие пришибленные? – спросил я, придвигая кулек с конфетами ближе к середине стола. – Опять наряд вне очереди схлопотали?

– Хуже, Валя, – Толик закинул конфету в рот и покрутил головой. – Всё, кончилась наша лафа с воскресными увольнениями. Можешь бабе Лизе передать, чтоб по выходным пироги на нашу долю больше не пекла. Не придем мы. Зажали так, что вздохнуть некогда.