Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 140

В середине октября маразм с антирелигиозной кампанией докатился до того, что райком ВЛКСМ обязал наш техникум выделить активистов для «воскресного дежурства». Даже ехать никуда не пришлось – наш химико‑технологический делил здание с монтажным техникумом на углу улиц Мира и Коммунаров, а рядом, в том же квартале, возвышался огромный Свято‑Екатерининский собор. Меня, как комсорга, разумеется, припахали старшим.

Вместо законного выходного дня нам выдали задание: торчать с утра пораньше неподалеку от ворот собора и бдительно присматривать, не затешется ли среди молящихся старушек городская молодежь. Ну и проводить «разъяснительные беседы о вреде религиозных предрассудков», если кого заметим.

Стоя на холодном ветру и переминаясь с ноги на ногу, я мысленно исходил глухой яростью. Мой внутренний человек из двадцать первого века просто отказывался понимать эту показуху. В городе хватало дел поважнее, которыми можно было бы занять молодых здоровых парней, но вместо этого нас поставили караулить церковные ворота.

После большой амнистии пятьдесят третьего года в стране и без того хватало тревоги. На свободу вышло огромное количество людей. Вечерний Краснодар в этот период спокойным городом точно не назовёшь. Грабежи, квартирные кражи, драки и поножовщина никуда не делись. Но у государства отчего‑то главными виновниками всех бед стали верующие!

– Жериков, глянь, никак наша тётя Паша, техничка из корпуса аналитиков, ковыляет? – заметил Фёдор Бондаренко, зябко кутаясь в штормовку и кивая в сторону церковных ворот. – Записывать её?

– Картошку ты в кулинарную книгу запиши, Федя, – раздражённо буркнул я, провожая взглядом сгорбленную женщину в чёрном платке, которая всю неделю мыла за нами полы в лаборатории. – Кому мешает эта пожилая женщина? Оставьте её в покое. Мы тут комсомольцев ловим, а не техперсонал.

– Так инструкция же… Райком строго наказал проверять, а если наши попадутся…

– Если бы райком соображал, он бы нас в совместные патрули с милицией по Дубинке или Пашковке отправил, – в сердцах высказал я. – Там по вечерам честному человеку пройти страшно, уркаганы средь бела дня часы с рук срывают. Вот где комсомольская сила нужна – шпану по подворотням прижимать, чтобы люди спокойно домой ходили!

Я сердито махнул рукой в сторону собора.

– А мы тут стоим и караулим, не пошёл ли кто из молодых свечку поставить. Нашли, тоже мне, главных врагов советской власти!

Фёдор испуганно притих, озираясь по сторонам. В пятьдесят четвёртом году на улице такие речи не стоило произносить. Но я был слишком злой, чтобы в тот момент фильтровать каждое слово.

Слава богу, никто из студентов в этот день к собору не сунулся. Часам к одиннадцати, когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, я написал на листке:«Нарушителей комсомольской дисциплины среди учащихся не выявлено» , распустил пацанов и с чистой совестью пошагал в техникум.

Чтобы сдать рапорт, мне пришлось выстоять очередь. На столе у секретаря лежал свежий номер «Крокодила», раскрытый на очередной антирелигиозной карикатуре. Художник изобразил упитанного попа в расшитой рясе, который через лупу высматривал что‑то среди пионеров, а из кармана у него вызывающе торчала сберкнижка с круглой суммой.

Наша местная «Советская Кубань» от центральных сатириков тоже не отставала. В рубрике «Наука против суеверий» как раз вышла статья какого‑то доцента, который с жаром разоблачал различные «церковные чудеса», в том числе истории о плачущих иконах. Среди прочего автор на полном серьёзе расписывал химические реакции, способные давать на поверхности дерева бурые или красноватые подтёки, и доказывал читателю, что всякая мистика при ближайшем рассмотрении обязательно имеет вполне материальное объяснение.

Но куда больше меня удивлял сам тон прессы. Ещё совсем недавно о религии в газетах предпочитали говорить осторожно, а теперь, казалось, сверху словно повернули какой‑то вентиль. И из каждого газетного листа полезли темы о «темноте», «пережитках прошлого» и «мракобесии», которые почему‑то вдруг начали мешать и научному прогрессу, и воспитанию молодёжи.

Секретарь комитета мельком глянул в мой абсолютно чистый рапорт и недовольно поморщился.

– Что, Жериков, ни одного комсомольца не зафиксировал? Плохо ищешь. Пережитки прошлого сами себя не изживут! Нам работа нужна, а у тебя в отчёте тишь да гладь.

– Научно‑технический прогресс – лучшее лекарство от суеверий, – заявил я с самым серьёзным видом.

И, не слушая возражений, развернулся и вышел из кабинета.

Как обычно у нас это бывает, начались «перегибы на местах». Вопреки закону, местные власти под разными предлогами начали закрывать церкви, которые Сталин разрешил открыть в годы войны. Комсомольские патрули не просто дежурили у церквей – они заходили внутрь, громко смеялись, фотографировали верующих, чтобы потом вывесить эти снимки на «доски позора» на заводах и в институтах. С верующих на улицах срывали крестики. Передовых рабочих и колхозников начали увольнять с работы или лишать премий только за то, что они крестили детей. Пожилых людей выгоняли из партийных и профсоюзных организаций. Активисты в станицах ходили по домам и требовали выбрасывать иконы.

Уже через месяц Хрущёву пришлось выпускать экстренное тормозящее постановление «Об ошибках…», потому что комсомольцы умудрились довести верующих до массового возмущения**. На этом агрессивное внедрение атеизма в массы временно отступило, а излишне ретивые безбожники сами получили по шапке за перегибы.

* Василий Филиппович Маргелов руководил Воздушно‑десантными войсками (ВДВ) более 20 лет и полностью преобразил их, сделав гордостью армии. «Войска дяди Васи» так солдаты и офицеры расшифровывали аббревиатуру ВДВ, выражая ему глубокое уважение.

**В ЦК КПСС, прокуратуру и лично Хрущёву пошёл лавинообразный поток жалоб. В некоторых станицах и рабочих поселках дело доходило до открытых столкновений: верующие собирались толпами, живой стеной окружали свои храмы и буквально силой выдворяли комсомольские оперотряды со своей территории.

Политуправление КГБ и МВД доложило наверх: кампания подрывает авторитет советской власти и сплачивает людей вокруг церкви, вместо того чтобы отдалять от неё.

Постановление ЦК КПСС от 10 ноября 1954 года осудило оскорбления религиозных чувств, административное закрытие церквей и ущемление прав верующих, потребовав перевести антирелигиозную пропаганду исключительно в научно‑просветительское русло.

Глава 13

Очередная проблема, чтобы такого придумать, чтобы гарантированно попасть в институт и при этом не на виноделие. Пора было плавно уводить свою репутацию в сторону больших полимеров.

Занимался я одно время разной коммерцией. Пробовал сам что‑то «мутить», потом быстро пришёл к выводу, что гораздо проще и безопаснее перепродавать готовое. Но кое‑что из прежней жизни в голове всё‑таки осталось. Например, гидрогели для растений.* Помню, как на рынке продавались маленькие пакетики с сухими гранулами. Бросишь их в воду – и через несколько часов из жалкой горсти получается целая миска прозрачного разбухшего желе. Мужики, у которых я тогда брал товар, бодяжили его из дешёвого китайского сырья и крахмала, фасовали по пакетикам и сдавали перекупщикам. Формулу я, конечно, не знал. Да и теперь, спустя столько лет, в памяти осталась скорее общая идея, чем технология: крахмал, синтетический полимер, какие‑то привитые цепочки. Что‑то в этом роде.

В прошлой жизни я в химии был чистым практиком‑самоучкой. Никаких дипломов по этой части у меня не имелось, а знания складывались из обрывков собственного опыта, случайно прочитанных статей и того, что когда‑то приходилось видеть своими глазами.

К теме одной из лабораторных работ курса этот гидрогель подходил идеально. А уж если его подать в выгодном ракурсе, как помощь народному хозяйству…