Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 137

А мы остались посреди этого строительного разгрома и начали последнюю, самую неблагодарную часть работы – генеральную уборку. Женщины принялись перемывать окна и полы. Мы с Васькой таскали воду, расставляли мебель. Мама с бабушкой вернулись в свою комнату. Тётю Машу поселили в маленькой, которая примыкала к кухне, оговорив с ней тот момент, что вокруг чужие вещи и когда Белов вернется из армии, это будет его жильё. Василий занял бывшее моё жильё. Собственно мы с ним в ней и обитали весь последний год.

Перестройка дома наконец завершилась. Через два дня снова нужно было идти в техникум, но главное – теперь я мог не переживать. Успели. Всё, что я задумал ещё в начале лета, было закончено, рабочие разошлись, мусор убрали, а дом наконец приобрёл жилой вид.

Вечером я включил локальный свет над столом. Темное дерево мебели, мягкие бежевые фактурные стены, строгая ширма и куча подушек на тахте создавали ощущение невероятного стиля. Уверен, в СССР пятьдесят четвёртого года такого интерьера не было ни у кого.

В комнату заглянул Васька, удерживая в руках две кружки с чаем. Поставив их на стол, он обвёл взглядом мою новую берлогу и восхищённо выдохнул:

– Ну и ну, Жериков… Чисто дворец. Я, пожалуй, сегодня у тебя и заночую. На испытание тахты, так сказать.

Татаринов развалился на тахте, оглядывая результат наших трудов и вдруг замер.

– Слышь, Валь… Никак пищит кто‑то?

Я прислушался.

Из темноты двора сквозь открытую форточку донёсся тонкий, жалобный писк. Похоже было на птицу, но для птицы время было слишком позднее.

– Пойду гляну, – тут же подхватился Васька.

Его не было минуты три. Вернулся Васька, держа в ладонях что‑то маленькое, пушистое и отчаянно недовольное жизнью.

– Гляди, подбросили, – протянул он находку. – Известное дело, Кубань… Нарожает у кого кошка, хозяева сунут котят за пазуху, идут по улице и оглядываются. Как свидетелей нет – швырь через чужой забор.

Васька бережно опустил котёнка на тахту.

– Ну надо же… – я невольно улыбнулся. – Вась, прямо на новоселье подкинули.

Малыш оказался тёмно‑коричневого, почти шоколадного окраса, с чёткими, ровными чёрными полосками по всему телу. На фоне светлой ткани тахты он выглядел так, будто специально пришёл пришёл под мой новый интерьер.

– И правда, – хмыкнул Васька и осторожно почесал котёнка пальцем между ушами. – Под твою мебель маскируется, жук. Ты глянь, какой деловой. Ещё небось решил, что тут хата теперь его.

– Ладно, оформляем жильца, – решил я. – Неси его на кухню. Покажем бабе Лизе нового квартиранта.

Глава 12

– Ну что, товарищи третьекурсники. С началом учебного года! – начал приветственную речь Максим Сергеевич. – Времени на раскачку нет. Стране нужен кубанский хлеб, овощи и масло. В этом году крайком партии решил далеко вас не везти. Эшелоны ушли на Целину, а мы с вами мобилизуемся на ближний рубеж. Будем помогать колхозу имени Ленина в станице Пашковской.

Аудитория дружно выдохнула. Пашковка! Да это же буквально под боком. Туда двенадцатый трамвай ходит.

– Работы много, – продолжал директор. – Уборка подсолнечника, заготовка силоса и сбор яблок в колхозных садах. Комсорг Жериков, организуешь учёт выработки и дисциплину. Вы ребятки уже взрослые, поедет с вами один преподаватель, Антонина Васильевна. Стартуете завтра утром прямо от трамвайного кольца.

Домой из Пашковской каждый день, конечно, ездить не получится. Жить нам предстояло где‑то на полевом стане, зато в выходной вполне можно было вернуться в Краснодар. Когда студенты с шумом повалили из аудитории, обсуждая неожиданную удачу и строя планы на ближайшие недели, Максим Сергеевич незаметно придержал меня за локоть.

– Жериков, задержись на минуту. К тебе тут… посетитель.

Зайдя вслед за директором в его кабинет, я мысленно выругался. За столом сидел доцент КИППа Николай Александрович Валежников – тот самый заведующий кафедрой виноделия, к которому я ходил по поводу своего экспресс‑теста на железо.

– Здравствуйте, Николай Александрович, – вежливо поздоровался я.

– Здравствуй, Жериков, здравствуй, Ломоносов местного разлива, – Валежников улыбнулся и перевёл взгляд на директора. – Ну что, Максим Сергеевич, растёт у тебя парень?

– Работаю в рамках учебной программы, Николай Александрович, – скромно ответил я, удерживая на лице маску исполнительного дурачка.

– Ну‑ну, – доцент поднялся, подошёл ко мне и похлопал по плечу. – Ты мне зубы не заговаривай. Статья по экспресс‑маскированию железа диметилглиоксимом в вестнике Академии наук КИППа уже свёрстана, в октябре выйдет. Так что твоя бронь на факультет бродильных производств железная. Жду тебя после окончания техникума.

Я поулыбался, скромно поблагодарил и, так и не сказав этим серьёзным дядям ничего толкового, распрощался. Как я понял, меня специально пригласили, чтобы сообщить о выходе статьи и заодно дать понять: моё будущее поступление в институт уже практически решённый вопрос. Ну и ещё сообщить, что у статьи будет аж четыре автора, причём я, разумеется, стоял в списке последним. Чего, собственно, и следовало ожидать.

Впрочем, в данный момент меня это совершенно не волновало. Впереди был целый сентябрь в Пашковской, колхозные сады, подсолнухи и… что там у них ещё растёт?

У мамы в школе тоже были новости. Спустя одиннадцать лет мужские и женские школы СССР снова объединили, оставив только выпускные классы без изменений. Мама вернулась из школы сама не своя. Швырнула на стол сумку, без сил опустилась на стул и, даже не сняв жакет, разрыдалась от обиды и бессилия. Мы с бабой Лизой переглянулись. Такой потрясённой я её давно не наблюдал.

Мама действительно не видела изнанку мужских школ. Я никогда не рассказывал о своих проблемах и той жестокой иерархии, которая существовала в классах для мальчиков. Мама же последний раз работала в смешанных классах ещё в эвакуации, в Чугуевке, в 1946 году. Но тыловые ребята военных лет и близко не походили на эту послевоенную краснодарскую шпану, выросшую на улицах без отцовского ремня.

– Валя, это же какой‑то кошмар! – возмущалась мама, утирая слезы платком. – Они же совершенно неуправляемые! Пришли эти… «орлы» из тридцатой мужской школы. Сразу разделились: сидеть с девочками для них, видите ли, позор! С боем оккупировали задние ряды. Но ладно бы просто шумели! Они курят! Прямо в школьном туалете, Валя! Дым коромыслом, плюют на пол, матерятся!

Мама всплеснула руками, и голос её снова задрожал от негодования.

– Бедная Елена Петровна, наша географичка, зашла к ним, попыталась сделать замечание – интеллигентная же женщина, тихонько так, пристыдить хотела. А они? Ноль внимания! Один развалился на подоконнике, сплюнул под ноги и демонстративно затянулся своей махоркой прямо ей в лицо! Елена расплакалась и убежала. Они же ни в грош не ставят учителей, которые с ними вежливо, по‑человечески разговаривают! Привыкли, что в мужских школах на них директора‑фронтовики орали и кулаком по столу стучали. А наших тихих женщин они просто не замечают, как пустое место!

Баба Лиза, слушавшая этот поток маминого возмущения, лишь понимающе качала головой, аккуратно расправляя кружевную салфетку на комоде.

– Эк их разнесло, – неторопливо проговорила она, и в её голосе послышалась ирония. – Ничего, Нина. Помяни моё слово: девки их быстро научат. Пройдет месяц‑другой – и при девчонках материться постесняются, и шеи мыть начнут, вот увидишь. Пацанам этим просто перед девчонками форсить хочется, вот они дурость свою и показывают.

Васька, заглянувший к нам, понимающе хмыкнул, посоветовал маме Нине теперь проверять свой стул за учительским столом на предмет кнопок и вернулся к сборам. Да и я поспешил заняться тем же. В принципе, вещи для поездки в колхоз я уже приготовил. Пряники, сахар и чай купил. Оставалось всё это разместить в рюкзаке и проверить, не забыл ли чего.