Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 133

Прохоров мгновенно изменился в лице. На безотцовщину, которая сама тащит на себе дом и женщин, в послевоенные годы смотрели с особым чувством.

– Да… Дела‑а. Молодец, Валентин. Правильно мыслишь, по‑нашему. Дом – это святое, тем более раз сам за хозяина. С бабами на стройке порядка не будет, тут мужская рука нужна.

Он повернулся к притихшему Ваське.

– А ты чего, Татаринов? Тоже на стройку?

– Так я Вальке помогать вызвался! – тут же сориентировался Васька. – Мы ж друзья.

– Ну, добро, гвардия, – Прохоров уважительно кивнул и спрятал руку обратно в карман с бутылкой. – Бегите до хаты, хозяева. Дело прежде всего. Поляну мы ещё накроем – как премию за июль дадут, так официально, чин по чину, в выходной день и сядем. Ступайте!

Глава 10

Стройка у меня на самом деле получилась масштабная. Как обычно, одно потянуло за собой другое. Хорошо, что деньги на эти преобразования имелись, да и у мамы тоже, потому возражать она не стала, выдав сразу три тысячи. Правда, я собирался компенсировать большую часть её затрат, по‑тихому доплатив за стройматериалы дяде Грише.

В качестве официальной легенды для всяких любопытных и милиции мы утвердили на роль «благодетеля» моего старшего брата Павла. Мол, это он присылает весомые денежные переводы на обустройство мамы и бабушки.

С мастерами мне тоже помог дядя Гриша, сосватав пашковских казаков. Корней Игнатович и двое его сыновей‑близнецов взялись за дело с энтузиазмом. Мол, такие они умельцы, что никакие чертежи им не требуются. Ну, мне же лучше – я тоже не архитектор.

– Значит так, Игнатович, – объяснял я, чертя палкой на притоптанной земле двора. – Веранду эту деревянную сносим к чертям. Вместо неё заливаем прочный бутовый фундамент и выводим капитальные стены из кирпича, расширяя жилую зону. А вот эти старые сени… Их мы пока оставим как маленькую комнату под кладовую. Вход будет у нас вот тут.

Казаки понимающе покивали насчёт кладовки. Истинного предназначения этой «кладовки» я озвучивать не стал. Как человек из будущего, я знал, что пройдёт десяток лет, в Краснодаре начнут массово прокладывать центральную канализацию и водопровод, и эти бывшие сени превратятся в тёплую ванную комнату с настоящим унитазом. Главное – всё сейчас предусмотреть.

Каждое утро над забором из штакетника, разделявшим наши дворы, появлялась голова соседки – Дарьи Кузьминичны. Женщина она была, в общем‑то, неплохая, не злая, но сплетница и любила совать свой нос во все щели.

Первую неделю она только присматривалась. Материалы тогда лишь завозили, и ещё не было понятно, насколько грандиозные преобразования я затеял. Но когда рабочие стали снимать крышу с веранды, соседка утерпеть не смогла.

– Валентин! – зычно позвала она. – А шо ты такое затеял? Кирпич‑то нынче дорог. Неужто клад на чердаке нашёл?

– Какое там, Кузьминична, – улыбнулся я, изображая радушие. – Пашка помочь решил! Сам‑то он там на государственном пайке, жильё тоже в гарнизоне. Им с женой тратить особенно некуда, вот он маме и шлёт.

– Настоящий офицер, опора материнская! – закивала соседка.

Но я не был уверен, что она мне поверила. Пока Дарья Кузьминична разносила по всей Калинина новость, я шепнул своему строителю:

– Слышь, Игнатович… Ты между нашими участками старый забор сними. Поставь мне там прочный, высокий щитовой забор из хорошей доски. Выше человеческого роста. Чтобы, значит, куры соседские к нам не перелетали.

Казак понимающе ухмыльнулся в усы, глянул на забор и подмигнул мне:

– Сделаем, хозяин. Отсечём Кузьминичну от оперативного простора, чтоб глазами по твоим углам не шарила.

Контролировать этот трудовой десант мне удавалось только урывками – поздними вечерами при свете керосинового фонаря да ранним утром, пока заводской гудок не позвал на смену. Казаки вкалывали на совесть, они даже поселись у нас, поставили временную халабуду возле сарая, но хозяйский глаз всё равно требовался.Пока шла практика много времени стройке я посвятить не мог.

С мастером в литейке отношения у нас наладились, но ничего по‑настоящему интересного больше не происходило. Ровно до того момента, как на завод привезли новый кокс.

Исследование донецкого кокса оказалось делом куда более грязным, чем экспресс‑анализ жидкого чугуна. Мелкая угольная взвесь оседала на наших белых халатах, превращая нас из лаборантов в заправских кочегаров.

Метод входного контроля кокса на серу в этом времени – точнее, по здешнему ГОСТу 1954 года, – именовался методом Эшка. Требовалось смешать угольную пудру с окисью магния и содой, а затем прокалить эту смесь в муфельной печи при температуре под девятьсот градусов. Сера должна была перейти в сульфаты, которые мы затем осаждали хлористым барием и взвешивали получившийся белый осадок. Работа долгая, ювелирная и требующая адского терпения.

Ольга Ивановна, конечно, внимательно наблюдала за нашими действиями, одобрительно кивала, иногда выдавал скупую похвалу. Когда к концу смены на фильтровальной бумаге проступил чистый тяжёлый осадок бариевой соли, я быстро сделал расчёт прямо на полях журнала.

– Ноль целых сорок пять сотых процента, – вынес вердикт, показывая цифры заведующей. – Кокс отличный. Сера в пределах нормы, литейка может работать спокойно. Ковш известью глушить не придётся.

Начальница перепроверила мои записи и отправила результат в цех. Прохоров там уже места себе не находил. Васька помчался радовать мастера новостью, что известь для новой плавки не понадобится.

Оставшиеся три недели практики пролетели быстро. Один раз всё же пришлось посидеть и выпить с мастером. Он, как сам выразился, посвящал нас в рабочую профессию.

Зато характеристики мы получили самые отличные. Прохоров настойчиво зазывал нас на завод после техникума. Для Василия это был бы идеальный вариант, но я обещать ничего наверняка не стал.

– Подумаем, Михаил Иваныч, – ответил я, принимая папку с нашими документами. – Нам ещё год учиться. Время есть.

– Ну, бывайте, – мастер козырнул своей кепкой и зашагал обратно в цех.

Наконец‑то я мог полностью сосредоточиться на перестройке дома. Он уже заметно преобразился: веранда исчезла, жилая площадь увеличилась, а глухой высокий забор укрыл наш двор от слишком глазастой Кузьминичны.

Теперь у нашего дома стало сразу две большие комнаты. Новую, выросшую на месте бывшей веранды, я сразу зарезервировал под себя и распланировал так, как было удобно мне.

Хотя Корней Игнатович мою задумку жёстко раскритиковал. Его ввело в ступор то, что в моей новой берлоге не предусматривалось печи и ни одна из стен не примыкала к существующим дымоходам.

По моей логике, если кубанская погода больше не выкинет фокусов с экстремально лютыми зимами, тепла от основного дома мне вполне хватит. В крайнем случае сооружу электрический обогреватель. А в будущем, когда в город придёт центральное отопление, все эти печи всё равно придётся демонтировать.

Кстати, ради этого светлого будущего мне пришлось выдержать настоящий бой на семейном фронте.

Дело в том, что старую печь в маминой комнате мы тоже разобрали и полностью переделали. На Кубани ведь как испокон веков строили? Каждому подавай в хату огромную, полутораметровую дуру с плитой и духовкой – чтобы и варить, и печь, и бока греть. Летом в станицах готовят на уличной кабыце, а зимой вся жизнь вертится вокруг этой комнатной махины.

Приведя разумные доводы, я сумел переубедить и маму, и Корнея Игнатовича, что нам такая вторая печь совершенно не нужна. Раньше из маминой комнаты был прямой выход в сени – это казалось удобным, когда мы ютились там всей большой семьёй и нуждались в отдельной двери. Но теперь, когда весь дом полностью перешёл в наше владение, планировка требовала прорубить проход в другом месте, соединяясь с общим коридором, а старая печь как раз стояла на пути.

– Мам, ну зачем нам этот монумент в полкомнаты? – доказывал я, разводя руками. – Для готовки у нас есть печь на кухне. А сюда поставим аккуратную, компактную голландку. Места займёт всего ничего, кирпича на неё уйдёт меньше, а тепла она выдаст в разы больше.