Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 132

– Ольга Ивановна, давай бумагу, я сам черкану, – Прохоров потянулся к столу, пытаясь перехватить инициативу. – Нечего тут сопли жевать. План горит!

– А ну хорош пальцы веером крутить, дядя! – всё же не выдержал Васька.

Татаринов стоял, тяжело дыша. Лицо бледное, глаза бешеные, дубинские.

– Ты на кого тут пасть разинул, товарищ мастер⁈ – Басурман пошёл в лобовую. – Нас сюда по направлению техникума прислали! А ты нам что лепишь? Туфту в журнал загонять? Подлог на себя брать? Не, дядя, ты нас на понт не возьмёшь!

Прохоров от такой наглости натурально опешил. Времена менялись, и старые методы давления по принципу «я начальник – ты дурак» на глазах давали осечку.

Ольга Ивановна, напротив, с уважением посмотрела на Ваську. Мысленно я тоже поаплодировал ему. Ну надо же, Вася! Ай да дубинский комсомолец!

– Ты… ты как разговариваешь со старшими, щенок! – наконец выдавил из себя Прохоров, но былая спесь из него уже испарилась. – Да я тебя…

– Что «я тебя»? – вмешался уже и я. – Василий прав, товарищ Прохоров. Мы комсомольцы, вы коммунист. Если есть сомнения в анализе – давайте вызовем дежурного инженера или парторга завода. Пусть они рассудят, у кого тут угар, а у кого кокс левый. Что скажете?

Мастер сплюнул и выскочил из лаборатории ни с чем. Мы свою правоту отстояли, но как‑то не очень хорошо началась наша практика. Прохоров затаил на нас лютую обиду. Нас не выгнали только потому, что Ольга Ивановна подтвердила: экспресс‑анализ точный, сера зашкаливает. Плавку пришлось придержать, но цех из‑за нас потерял премию.

Ольга Ивановна больше давать нам подобных ответственных заданий не стала и посадила приводить в порядок журналы. Так и провозились с ними весь день. Вернее, весь день провозился я. У Васьки рабочий день был короче на два часа, и он, спихнув на меня оставшиеся журналы, поспешил сбежать домой.

Ваську я застал сидящим на перевёрнутых ящиках, обложившимся библиотечными книгами. Зрелище поразило меня до глубины души. Чтобы Татаринов добровольно сел заниматься без моего напутствующего пинка? Похоже, ситуация в литейном цехе действительно задела его за живое. Хмурый Васька листал засаленный том технического анализа.

– Херово, Валя, – констатировал он, захлопывая учебник металлургии. – Книга пишет: если сера пошла в чугун из левого кокса, то всё, приплыли. Только сливать в чушки и заново переплавлять с чистым ломом. А это угар металла, срыв плана. Нас Прохоров до конца месяца сгноит. И ведь, падла, ещё сделает вид, будто мы сами во всём виноваты.

Я ничего не ответил. На площадку перед пристройкой как раз вышли двое строителей.

Погром во дворе был ещё тот. С начала лета я развёл бурную деятельность. Наш дом когда‑то давно поделили между двумя хозяевами. Стены были толстыми, но планировка – совершенно нерациональной. Половину полезной площади занимали огромная деревянная веранда и тёмные, бестолковые сени. Жить так дальше я не собирался.

Вместо старой веранды строители должны были возвести полноценную комнату. А для этого им пришлось достраивать фундамент к дому, снимать часть крыши и разбирать деревянный настил.

Стройка в эти времена была делом непростым. Из‑за дефицита большинства материалов рабочие крутились как могли. Вот и сейчас Корней Игнатович плеснул воды в бочку, где белели куски обычной негашёной извести‑кипелки. Известь начала реагировать с водой, зашипела и забурлила.

– Жарко идёт, – заметил Васька, задумчиво глядя на поднимавшийся пар. – Известь… Валя, известь – это же оксид кальция. Помнишь, мы в читалке смотрели таблицу сродства элементов?

– Ну, кальций. И чего? Там чугун варят, а не хату белят, – не понял я, к чему он клонит.

Васька вдруг подскочил на месте и судорожно стал листать учебник.

– Кальций, Хадыжа! Кальций связывает серу намертво! – Он ткнул пальцем в одну из страниц. – Смотри сюда. Если в ковш с этим поганым, сернистым чугуном Прохорова бахнуть порцию измельчённой извести, кальций отнимет серу у железа. Прямо в ковше! Образуется сульфид кальция. Он лёгкий, в металле не растворяется. Весь всплывёт наверх, в шлак!

– Всплывёт?.. – И тут до меня наконец начало доходить. – Металл прямо в ковше очистится! Ну ты и голова, будущий профессор Татаринов!

– Именно! Сгрести шлак сверху – и чугун будет чистый, – победно хлопнул меня Васька по плечу. – В учебнике об этом написано мельком, как о лабораторных опытах, потому что в промышленных масштабах, на больших заводах, это дорого и хлопотно внедрять. Известь лопатами в стотонные ковши никто не кидает. Но у нас‑то ковш – всего три тонны! Туда нужно всего ничего – ведро этого добра бахнуть!

– Пошли, – усмехнулся я. – Будем рассчитывать расход извести на тонну жидкого металла.

Прикинули мы, конечно, очень примерно. Получалось, что одного ведра будет мало – нужно не меньше двух. И то смотря какого размера эти вёдра. Но сама идея казалась рабочей, и с ней мы на следующий день поспешили прямо в литейный цех.

Мастер заприметил нас издалека и тут же насупился. Уж не знаю, что он там себе надумал, но я не дал ему и слова сказать.

– Товарищ Прохоров, мы по делу, – перебил я, протягивая тетрадный лист. – Вот. Расчёт внепечной десульфурации для ковша на три тонны.

Мастер нахмурился, взял листок и близоруко отодвинул его от глаз.

– Чего? Вне… чего? Это на каком языке?

– На химическом, – тут же встрял Васька. – Если в ковш перед разливкой бахнуть извести‑кипелки – у вас же на складе шихты стопроцентно что‑нибудь известковое лежит, – мы посчитали: надо всего пару‑тройку вёдер мелко толчённой извести. Кальций свяжет серу, она вся в шлак уйдёт. Сверху лопатами сгребёте – и чугун пойдёт чистый, по ГОСТу. Плавку спасём, дядь Миш. Попробуем? Под нашу ответственность.

Прохоров перевёл взгляд с формул на нас, потом на ковш. В его глазах боролись спесь старого производственника и отчаянное желание выкрутиться перед директором. Риск был огромный, но перспектива слить металл в брак пугала сильнее.

– Три ведра, говорите?.. Ну, черти… Была не была! Гони к заму по снабжению, Татаринов, я записку черкану! Если испортим – лично запорю!

Эксперимент удался на славу. Когда в ковш бабахнули белую порошкообразную массу, металл забурлил, выплёвывая густые хлопья шлака. Литейщики лихо счищали его длинными скребками. Экспресс‑анализ показал ноль целых три сотых процента серы. Идеальная норма. Прохоров, сияющий как начищенный медный таз, лично прибежал в лабораторию и чуть не задушил нас с Васькой в объятиях, оставив на наших халатах чёрные угольные отпечатки.

В этот день Васька досидел со мной до конца рабочего дня. После смены, когда гудок завода возвестил об её окончании, мы вместе вышли с территории и обнаружили, что мастер подкарауливает нас у проходной. Оглядевшись по сторонам, он заговорщицки подмигнул и похлопал по тяжёлому карману пиджака, где отчётливо угадывался силуэт бутылки.

– Ну что, орлы, – Прохоров широко улыбнулся. – Спасли цех. Пошли за гаражи, тут у меня и огурчик кум привёз, и сальцо. Обмоем это дело по‑нашему, по‑рабочему! От чистого сердца зову, не обижайте старого.

Васька было загорелся – пацану с Дубинки польстило внимание авторитетного мастера, – но тут же испуганно покосился на меня.

Я мысленно чертыхнулся. Понятно, что от «сердечного» предложения отказаться было сродни объявлению войны. Сказать «мы не пьём» – обидится, решит, что брезгуем рабочим классом. Сказать «нам нельзя» – засмеёт, назовёт маменькиными сынками. Нужно было бить его же оружием – семейным долгом, который в рабочей среде уважали свято.

Вздохнув и сделав максимально сокрушённое лицо, я приобнял Прохорова за плечо:

– Михаил Иваныч, дорогой ты наш человек! Спасибо огромное, аж душа радуется. От всей души бы с тобой посидели, но пойми правильно – никак я сегодня не могу.

Мастер удивлённо вскинул брови.

– Это ещё почему? Мамка отругает?

– Да если бы, – я невесело усмехнулся. – Отца‑то у меня с тридцать седьмого года нет – в могиле он, туберкулёз скосил. Брат старший служит, а я дома один за мужика остался. Дом перестраиваю. Рабочие фундамент только залили. За ними глаз да глаз нужен.