Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 130

– Давай, не дрейфь, первый пошёл, – толкнул я Ваську в спину.

– Хадыжа, сука ты комсомольская, – прошипел Васька, неохотно расстёгивая пуговицы. – Сам бы вперёд лез.

Советская санэпидемстанция в возникшей в городе ситуации сработала чётко. Помимо вакцинации проводили массовую дезинфекцию. Студентов мединститута мобилизовали и отправили по дворам частного сектора засыпать выгребные ямы хлоркой. К нам тоже приходили. Баба Лиза описала их спецодежду: резиновые плащи, резиновые сапоги и перчатки. Кинули в сортир пару лопат хлорки и двинулись дальше.

Вода в Краснодаре в эти недели приобрела жуткий запах хлора. Кроме того, пить её без кипячения запрещалось под угрозой штрафа. Раньше человек мог подойти к ближайшей колонке и напиться из неё, теперь же подобное действие запрещалось.

Ладно вода со вкусом хлорки, но всех жителей города в обязательном порядке заставляли принимать горькие таблетки – акрихин или бигумаль. Огромные лужи и подтопления после суровой зимы создавали идеальные условия для размножения малярийных комаров. Приходилось глотать эту гадость в качестве профилактики.

Я морщился, давился, смывая горечь с языка хлорированной водой, а из висевшего над столом чёрного раструба радио в это время бодро рапортовали совсем о других, куда более масштабных делах.

Страна снова резко меняла курс. Никита Хрущёв официально объявил об освоении Целины. По всей стране началась массовая мобилизация молодёжи.

Краснодарский вокзал этой весной снова оказался переполнен до отказа. Но теперь это были не амнистированные уголовники. Вокзальные пути бурлили совершенно иной – молодой и яростной – энергией добровольцев‑комсомольцев. Повсюду развевались красные знамёна, звучали бодрые песни.

На комсомольском собрании нашего курса страсти тоже кипели нешуточные. Фёдор Бондаренко и Люба Задорожная буквально сорвали голоса, пламенно призывая ребят записываться в добровольцы.

– Товарищи! – Люба яростно стучала ладонью по трибуне. – Родина требует хлеба! Партия бросает вызов ковыльным степям, и мы, кубанские комсомольцы, не имеем права отсиживаться в тылу, когда эшелоны идут на восток! Надо ехать на Целину!

Аудитория воодушевлённо зашумела. Васька Татаринов рядом со мной аж подался вперёд, и в его глазах загорелся тот самый опасный романтический огонёк. Сбежать в бескрайний Казахстан казалось ему великим подвигом.

Мне, как комсоргу курса, от этих призывов поплохело. Я прекрасно знал, чем обернётся эта хрущёвская целинная эпопея: колоссальными тратами, эрозией почв, пыльными бурями и тоннами сгнившего под открытым небом зерна, которое просто не успеют вывезти. Но главное – я не мог позволить этим молодым дурачкам разбежаться по палаточным городкам. Нам нужно было доучиться.

Пришлось на ходу придумывать железобетонные, истинно советские поводы, чтобы удержать ребят в Краснодаре.

– Спокойно, комсомольцы, – я поднялся со своего места. – Порыв Любы понятен, и мы его горячо одобряем. Но давайте включим холодный разум. Стране на Целине нужны трактористы, комбайнеры и строители. А мы кто? Второкурсники химико‑технологического, будущие специалисты по аналитической химии. Прямо сейчас на кубанских заводах, обеспечивающих Целину удобрениями и горюче‑смазочными материалами, жесточайший дефицит лаборантов. Если мы бросим учебу и уедем махать лопатами, кто будет делать экспресс‑анализы нефтепродуктов для тех самых целинных тракторов? Сорвать аналитический контроль на производстве – это прямой саботаж государственной важности. Наш фронт сейчас – здесь, за лабораторными столами!

Васька после моих слов заметно приуныл. Мой аргумент про «саботаж» и «нефтепродукты» подействовал на группу отрезвляюще. Любочка досадливо прикусила губу – крыть государственную необходимость химического контроля было нечем. Курс я отстоял.

Между тем весна 1954 года на Кубани закрутилась по‑настоящему бурно. После затяжных, тяжёлых мартовских дождей, которые окончательно превратили неасфальтированные участки улиц в непролазную грязь, в апреле в городе резко бабахнуло лето.

Климатические качели этого сумасшедшего года снова удивили всех. Буквально за пару дней в апреле воздух в Краснодаре прогрелся до невероятных плюс двадцати пяти градусов. Зацвели абрикосы. Мы прямо из тяжёлых зимних пальто резко перепрыгнули в лёгкие ситцевые рубашки и платья.

Город отмывался от зимней копоти, звенел гитарами на улицах и вовсю дышал молодой, бесшабашной энергией. Суровая зима пятьдесят четвёртого осталась позади.

*Формальный повод для передачи Крыма – это 300‑летие  Переяславской рады (1654–1954).

Глава 9

Снова сессия, снова лето, на которое у меня огромные планы. Избежать производственной практики не получится. К тому же в этом году мне придётся работать уже полный рабочий день – все восемь часов. И тем не менее глобальную перестройку дома я начал, предварительно оговорив с дядей Гришей условия. Он найдет для меня и работников, и стройматериалы.

Сам я могу осуществлять лишь «общее руководство» стройкой, и для этого вполне хватит того, что вечером, после практики, я буду проверять выполненный фронт работ.

Распределение на летнюю практику проходило в лаборантской, где Антонина Васильевна лично зачитывала фамилии из списка. Я стоял у окна и благодушно ждал, когда назовут мою. Насчёт себя я был абсолютно спокоен. Прошлым летом я отлично зарекомендовал себя на ЗИПе – сначала в гальванике, потом в Центральной заводской лаборатории. Директор нашего техникума искренне уважал меня за рацпредложения и успеваемость, так что я на сто процентов рассчитывал, что руководство снова направит меня в уже знакомое место.

– Так, Жериков, – Антонина Васильевна оторвала взгляд от ведомости. – На ЗИП этим летом ты не идёшь. Дирекция завода прислала отказ: у них химлаборатория полностью укомплектована штатными сотрудниками под оборонный заказ, практикантов в этот раз брать некуда.

Я аж опешил, растеряв всю свою уверенность. Как это – не берут на ЗИП?

– Но не переживай, – успокоила преподавательница, заметив моё вытянувшееся лицо. – Максим Сергеевич лично похлопотал перед своими знакомыми в министерстве и на местах. Директор техникума считает, что такие кадры не должны простаивать. Жерикова и Татаринова направляем на «Краснолит». В Центральную заводскую лабораторию, к металлургам, на четыре недели.

– На «Краснолит»? – переспросил я с недоумением.

В голове завертелись шестерёнки. Мы с мамой и бабушкой жили в Краснодаре всего три года, и этот город в реалиях пятидесятых я всё ещё знал лишь фрагментами. Из времён своей «прошлой» молодости я помнил названия ключевых краснодарских предприятий, но вот топоним «Краснолит» вообще не вызывал в памяти никаких ассоциаций. Где это? На другом конце города?

– Слышь, Валь, ты чего задумался? – Васька Татаринов несильно пихнул меня локтем в бок, сияя как начищенный самовар. – Это ж прямо на нашей улице Калинина! Там ходу от твоей хаты всего пару кварталов, угол Фрунзе. На трамвай тратиться не надо! Максиму Сергеевичу в ноги поклониться надо за такое кучерявое место!

Калинина и Фрунзе… И тут в моей голове наконец‑то щёлкнуло, да так громко, что я едва не выругался вслух от удивления. «Краснолит»! Ну конечно! Где‑то в шестидесятых годах его переименуют, и он получит своё знаменитое, гремящее на весь Союз название – завод «Тензоприбор»!

Передо мной словно наяву встали призраки будущего. «Тензоприбор» был не просто заводом, а настоящей легендой советского точного приборостроения. Там будут делать сложнейшие тензорезисторы, весоизмерительные системы для космоса и тяжёлой промышленности, а его специалисты будут цениться на вес золота.

И тут же, следом за триумфом развитого социализма, перед глазами прокрутилась кинолента лихих девяностых. Этот чугунолитейный и приборостроительный завод, переживший революцию, фашистскую оккупацию и хрущёвские реформы, пойдёт на дно в пучине дикого капитализма.