Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 129

– Бежали, баба Лиза. От уркаганов, – ответил я. – Мы сейчас у Кооперативного троих амнистированных встретили. Околевают. Пальцы синие, глаза бешеные. Ломанутся греться в первый попавшийся дом – и глазом не моргнут. Им терять нечего: либо в тепле под следствие сесть, либо прямо в сугробе замёрзнуть.

Я перевёл дыхание.

– Калитку днём тоже запирай. И никому дверь не открывай!

Васька, привалившись к тёплой печке, согласно кивнул:

– Валька прав, баб Лиз. Пацаны рассказывали, что уркаши вчера у одинокой старухи весь уголь из сарая выгребли, а саму в погребе заперли, чтоб не шумела. Хорошо, соседи утром услышали, откопали. Сейчас такое время: у кого огонь горит, тот и мишень.

Баба Лиза молча перекрестилась.

– Валя… – тем временем позвал меня Васька. – Ты же не думаешь прямо сейчас обратно тащиться? Мы только что у рынка от зэков ушли. Топор у нас прямо из рук выдернут вместе с пальцами.

– Батареи в корпусе лопнут, Вась, – со вздохом ответил я.

Васька, бурча себе под нос про то, что зря он пошёл в комсомольцы и теперь приходится проявлять сознательность, стал снова собираться в техникум.

Экстремальные холода начала февраля 1954 года перевели криминальный Краснодар едва ли не на осадное положение. Грабить случайных прохожих стало бессмысленно – никто в здравом уме не выходил из дома, а караулить жертву на таком ветру было невозможно.

Амнистированные с Дубинки и Пашковки сменили тактику. Вместо гоп‑стопа в подворотнях начались дерзкие кражи из кооперативных магазинов и складов, куда свозили дефицитный уголь и дрова, а также налёты на частные дома старого центра, где ещё топились печи.

Воровали уже не золото и хрусталь, а то, что в феврале 1954 года стоило куда дороже: тепло. Драповые пальто, полушубки, валенки, шапки. Продукты – окорока, сало, консервы. Всё, что можно было съесть, надеть на себя или обменять на дрова и уголь.

К середине февраля ледяной сибирский циклон наконец‑то немного ослабил хватку. После тридцатиградусных морозов первой пятидневки, когда Краснодар буквально вымирал от стужи, установившиеся минус десять ощущались нами чуть ли не как тепло.

Жизнь в городе медленно возвращалась в привычную колею. Коммунальщики наконец‑то зарыли чёрные траншеи, пустили воду, а урки у Кооперативного рынка больше не бросались на прохожих ради коробки спичек – попрятались обратно по дубиновским малинам.

Девятнадцатого февраля я, вернувшись из техникума, пообедал и привычно взялся читать за чаем «Советскую Кубань». Баба Лиза строго следила, чтобы газету выписывали вовремя: без краевых новостей и передовиц жизнь в доме считалась неполной.

На третьей странице, среди привычных рапортов об успехах, взгляд наткнулся на короткий, сухой текст. Указ Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав Украинской ССР. Подписи: Ворошилов, Пегов. Официальная формулировка гласила что‑то об «общности экономики, территориальной близости и тесных хозяйственных и культурных связях».

– Валя, ты чего застыл? Пей, пока горячий, – окликнула меня мама.

Мама и бабушка обыденно занимались домашними делами. Для них, как и для миллионов советских людей в 1954 году, эта заметка в «Советской Кубани» была чистой формальностью, не стоящей долгого обсуждения. Ну переподчинили полуостров из Москвы Киеву – и что с того? Какая разница, в состав какой республики великого и нерушимого Союза входит Крым? Всё ведь вокруг общее, всё советское: от Краснодара до Севастополя – одна огромная страна.

И только у меня, попаданца из двадцать первого века, внутри всё похолодело куда сильнее, чем во время недавней февральской метели. Я один понимал, что прямо сейчас Хрущёв закладывает под будущее страны мину, которая рванёт через шестьдесят лет. А мои родные продолжали пить чай, искренне радуясь, что на улице наконец‑то потеплело до минус десяти.

Честно говоря, я думал, что хрущёвский указ пройдёт незамеченным для основной массы населения. Но Кубань – регион особый, здесь до Крыма рукой подать.

Уже на следующий день в трамваях и очередях в магазинах только это и обсуждали. К моему удивлению, официальная партийная формулировка про «общность экономики» кубанских обывателей совершенно не убедила. Народ ворчал открыто, не особо таясь и не стесняясь в выражениях.

– За какие такие заслуги Хрущ хохлам Крым отдал⁈ – возмущался у нас в группе Фёдор Бондаренко. – Наш же, русский, кровью политый!

Гриша тоже поддержал комсорга группы.

– Нашли, понимаешь, подарок к трёхсотлетию воссоединения Украины с Россией.* Отрезали кусок мяса от живого тела!

– Зачем Хрущёв это сделал? Хохлы его там, в Киеве, подпоитили, что ли? Чистый бред ведь, – удивлялся Васька.

Я смотрел на Ваську и молчал. Знал, что через шестьдесят с лишним лет этот «чистый бред» обернётся трагедией, кровью и разрывом… Но, увы, изменить ничего нельзя.

С этой тяжестью на душе я и встречал приход весны.

К началу марта сибирский антициклон отступил, и на Кубань хлынуло долгожданное тепло. Вот только вместе с весной в Краснодар пришла новая напасть.

Колоссальные массы снега, скопившиеся в городе за три месяца, начали стремительно таять. Город затопило. Наша улица Калинина поплыла первой, но настоящая катастрофа разыгралась в самом центре. Главная улица Сталина буквально утонула в воде. Огромные сугробы выше человеческого роста, которые коммунальщики так и не успели вывезти, превратились в грязные бурлящие потоки. Вода заливала подвалы, пешеходы перебирались через перекрёстки по наспех сколоченным деревянным мосткам. Транспорт в городе снова встал – уже по другой причине.

– Не понос, так золотуха, – ругался я, глядя на это очередное стихийное бедствие.

Слова про понос оказались пророческими. Если центр города просто тонул в талой воде, то частный сектор на Калинина утопал в… нечистотах. В буквальном смысле.

Дворовые выгребные ямы, которые три месяца простояли намертво замёрзшими, теперь за считанные часы переполнились грунтовыми водами. Вся эта зловонная масса поднялась наружу. По нашему двору, огибая крыльцо, весело зажурчали коричневые ручьи с таким густым, непередаваемым амбре, от которого не спасал даже чистый весенний ветер.

– Валька, глянь, у Дарьи Кузьминичны скворечник на бок лёг! – привлёк моё внимание Васька. – Сейчас точно уплывёт к чертям собачьим!

Я высунулся во двор. Деревянная туалетная будка соседки, подмытая бурлящим потоком, действительно накренилась. Наш туалет пока держался, но вода в яме уже стояла вровень с полом. Для Краснодара всё это грозило обернуться эпидемией дизентерии или чего похуже. Если эта жижа попадёт в колодцы, откуда половина улицы берёт воду, – пиши пропало.

В этот момент скрипнула калитка, и во двор, осторожно ступая по настилу из мокрых горбылей, вошла мама. Она возвращалась из школы. Пальто по самый подол было облеплено грязной ледяной кашей.

– Господи, ну и жижа… В центре всё разлилось по колено, трамваи стоят, – проговорила она, стягивая тяжёлые, раскисшие боты.

Под ними показались мокрые коричневые хлопчатобумажные чулки. Пройдя в комнату, мама за шторкой сняла их. Бабушка всплеснула руками и погнала меня греть воду. Ноги у мамы были аж синие – до такой степени они промёрзли.

В понедельник техникум встретил нас запахами хлора и спирта. Прямо в вестибюле, перегородив проход к гардеробу, стояли два канцелярских стола. За ними восседала строгая тётка в наглухо застёгнутом белом халате, поверх которого была натянута красная повязка сандружинницы, а рядом, на табурете, дымил огромный медицинский бикс.

– Так, стоять! Без отметки в коридор не пущу! – зычно крикнула она, заметив нас с Васькой. – Снимаем ватники, рубахи задираем. Получаем противотифозную!

Татаринов зароптал, возмущаясь, как он не согласен с этим. Я же молча стал выполнять приказ, поскольку был в курсе, что нас ждёт вакцинация. Мама в школе уже получила такой укол и пролежала весь вечер с температурой под сорок. Советский укол под лопатку – комплексную вакцину против брюшного тифа и паратифов – народ люто не любил. После этой процедуры спину ломило, а к вечеру поднималась температура. Но куда деваться?