Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 128

Самым жарким летним днем в Краснодаре за всю историю метеорологических наблюдений считается день в августе 1930 года, когда официальная температура в тени достигла+42,0 °C.

В январе 1971  года в городе была зафиксирована беспрецедентная «зимняя жара» в +20,8 °C , которая до сих пор остается абсолютным рекордом для января.

Лето 1972  вошло в историю как одна из самых жестоких и катастрофических погодных аномалий XX века в СССР. Рекордные зной и засуха 1972 года коснулись не только Краснодара, над всей европейской частью Советского Союза (включая Кубань, Поволжье и Центральную Россию) установился гигантский, малоподвижный антициклон.

** Настоящий, масштабный и регулярный выпуск иллюстрированных новогодних открыток в СССР начался именно в 1953 году . Издательство «Изогиз» (Государственное издательство изобразительного искусства) поставило производство на поток, привлекая лучших советских художников (например, Евгения Гундобина).

Глава 8

Помните, я говорил об аномально холодном декабре 1953 года. Забудьте.

Если до Нового года нам казалось, что хуже быть уже не может, то утро пятого февраля 1954 года объяснило, что Кубань к настоящим катаклизмам не готова.

Проснулся я от того, что кончик носа буквально заледенел. Одеяло возле рта покрылось хрустящей коркой инея. Наша печка, которую мы с Васькой с вечера набили дефицитным дубовым сухостоем под самую завязку, остыла. На стене, прямо над моим столом, термометр показывал плюс два. И это внутри жилой комнаты!

– Хадыжа, я сдох… Всё, амба, – послышался с дивана сиплый, едва различимый из‑под горы тряпья голос Васьки.

Татаринов завернулся в одеяло, натянул сверху ватник, превратившись в настоящий кокон.

– Никуда не пойду. Пусть отчисляют.

Согласно графику на каникулах наша группа сегодня должна была колоть дрова для котельной техникума. Я с трудом заставил себя спустить ноги на пол. Ботинки за ночь задубели. Дрожа от холода, я вышел к бабе Лизе на кухню.

Та сноровисто растапливала печку, словно и не мёрзла вовсе.

Радио на кухне, включённое круглосуточно, хрипело и заикалось от статического электричества. Но сквозь эти помехи я расслышал:

' Сегодня ночью в Краснодаре зафиксирован абсолютный температурный минимум сезона – минус двадцать девять целых и восемь десятых градуса. В Белореченском районе – минус тридцать девять'.  

При нашей стопроцентной кубанской влажности и порывах восточного ветра эти тридцать градусов ощущались как чистые сорок пять пониже нуля.

Накануне вечером я принёс от водовозки немного воды, но сейчас внутри ведра красовался монолитный прозрачный лёд. Стёкла окон обросли таким толстым слоем ледяных узоров, что пришлось соскребать их ногтями, чтобы увидеть улицу. Краснодар лежал в глубоких, мертвенно‑белых сумерках.

Мне бы тоже хотелось остаться дома, но пришлось поднимать Татаринова и собираться самому.

– Слышь, Валька, – пробормотал Васька, укутывая нос шарфом по самые глаза, когда мы наконец вывалились из дома в обжигающий тридцатиградусный мороз. – А повышенную стипендию мне за такой подвиг не дадут?

– Догонят и ещё раз дадут. Ерунду не придумывай и пошли быстрее, а то нам ещё через сугробы у Кооперативного рынка пробиваться, – поторопил я его.

До техникума мы не дошли – мы доплыли сквозь белое морозное марево, дыша через раз и пряча лица в воротники ватников. Пальцев на ногах я уже не чувствовал. Васька шёл рядом, негромко матерясь сквозь шерстяной шарф. Не имели мы, жители Кубани, подходящей для таких морозов обуви и одежды.

В вестибюле техникума стоял такой же густой пар, как и на улице. Народ хмурыми кучками толпился у входа. Но у доски объявлений нас встретил Гриша, староста группы, размахивая руками.

– Пацаны, ЧП! – закричал он, подбегая к нам.

– Да не ори ты, Шевченко. Что стряслось? – Васька с трудом стащил заиндевевший шарф с лица. – Нам Илья Петрович сказал дрова колоть и к топке таскать. Где инструмент?

– В том и дело, что колоть нечем! – продолжил Гриша. – Ночью склад обнесли. Не дрова украли – чурбаки эти дубовые сто лет кому сдались, они неподъёмные. Инструмент спёрли! Каптёрку котельной вскрыли начисто. Все колуны, все тяжёлые топоры и даже ломы – всё утащили!

Он оглянулся по сторонам и добавил ещё тише:

– Завхоз говорит, сто процентов зэки амнистированные. Топоры сейчас на чёрном рынке влёт уходят.

Мы с Васькой переглянулись. Без топоров на таком морозе три тонны мёрзлого кругляка – просто бесполезная куча древесины. А здание техникума уже начинало остывать.

– И что теперь? – спросил я, чувствуя, как от тепла вестибюля пальцы на ногах начинает невыносимо, до слёз, ломить после мороза. – Руками эти дубы ломать?

– Максим Сергеевич в милицию звонит, да только толку… Отопление в главном корпусе вот‑вот встанет.

Группа уже собралась вокруг нас. Вернее, мужская часть нашей группы: девушек на колку дров, понятное дело, не звали. Посмотрев на ребят, я понял, что выбора у нас нет.

– Парни, идём по домам, берём топоры или колуны и возвращаемся со своим инструментом, – принял я решение. – Дрова нужны. Шевченко, предупреди директора: мы за инструментами.

Васька после этих слов медленно сполз по обледенелой стене вестибюля.

– Хадыжа… – прошептал он. – Ну что за невезение!

Дорога обратно на Калинина превратилась в сплошное преодоление. Ветер сносил с ног, швыряя в лицо колючую ледяную крупу, и в этом белом крошеве очертания домов казались призрачными, размытыми. Из‑за заносов нам пришлось сойти с заметённого тротуара и идти след в след прямо по укатанной до зеркального блеска трамвайной колее.

На углу Кооперативного рынка из морозного марева нам навстречу вышли трое. Нас они заметили сразу. Васька рядом со мной мгновенно напрягся – парень с Дубинки нутром почуял опасность.

Это были «бериевские выкормыши» – амнистированные уркаганы, заполонившие Краснодар ещё прошлым летом. Но сейчас от их былой блатной спеси, которой они щеголяли в тёплые августовские вечера, не осталось и следа. Выглядели они как побитые псы. Уехать из города они не могли – поезда стояли, заваленные снегом прямо в степи. Вот и выживали здесь, как умели.

Один из них, в натянутой по самые уши грязной кепке‑малопорке, в куцем, явно с чужого плеча женском пальто, подпоясанном обрывком телефонного провода, сделал шаг вперёд. Его пальцы, сине‑багровые от жестокого мороза, сжимали кусок ржавой арматуры.

Насчёт финки он, похоже, даже не думал: удержать гладкую костяную рукоять голыми руками на таком морозе было физически невозможно.

– Слышь, студенты… – прохрипел он.

Его зубы выбивали дробь, а из разбитых, потрескавшихся губ сочилась и тут же замерзала тёмная сукровица.

– Махорка есть? Или спички? Дай… подкурить… Сука, околеваем.

В его глазах не было прежней уголовной дерзости.

Васька молча полез в карман ватника, достал коробку спичек и протянул урке. Тот попытался схватить её, но окоченевшие, непослушные пальцы подвели – коробка выскользнула и упала в сугроб.

Бандит зарычал, опускаясь на колени и пытаясь выковырять спички из рыхлого снега.

– Рвём отсюда, Валя, – одними губами шепнул Татаринов, дёргая меня за рукав.

Мы прибавили шагу, почти побежали, оставляя позади троих замерзающих людей.

Генерал Мороз в эту пятницу сработал куда чище и беспощаднее любого уголовного розыска, загнав весь криминалитет по щелям и заставив его думать уже не о грабежах, а о том, как бы просто дожить до утра.

От рынка до нашей улицы Калинина мы практически бежали. Баба Лиза встретила нас в сенях, кутаясь в два шерстяных платка. Она как раз собиралась подбросить в печь дрова.

– Валик, ты чего это? – удивилась баба Лиза, глядя на нас, запыхавшихся и покрытых инеем.