Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 127

Парням своим я накрутил пакеты с конфетами. Что‑то серьёзное им дарить не стал – и без того много вопросов у бабы Лизы возникнет по поводу моих трат. Но тут мне пока помогает то, что я получал премии за рацпредложения. Если что, сошлюсь на них. Своей головой заработал, имею право порадовать близких.

Ещё я в этом году варил глинтвейн. Типа почти взрослый, скоро восемнадцать лет. Да и погода за окном очень располагала к употреблению такого горячего алкогольного напитка.

Наблюдать за этим действом захотели все присутствующие, но больше эмоций проявил Краснов.

– Та ты шо ж это робышь, ирод⁈ – Егор Лукич, тесть Пашки, аж к сердцу прижал огромную, как лопата, ладонь, когда я вылил в ёмкость две бутылки и поставил на печь. – Доброе каберне… Из самого центрального гастронома! В кастрюлю⁈ Да ещё и огню предаёшь⁈ Це ж перевод добра, чистый перевод!

Я только усмехнулся, не отрываясь от дела. Вино лениво исходило паром, а я продолжал добавлять ингредиенты.

– Егор, перестань балакать, сядь на место и не позорь меня перед молодёжью, – строго осадила его супруга, Зоя Леопольдовна.

Сама она была из городских, «набоковских кровей», работала в библиотеке и всегда старалась держать марку интеллигентной дамы. Ей как раз‑таки мои манипуляции с вином пришлись по душе.

– Та как ж не балакать, Зоя⁈ – Краснов аж присел на корточки у печи, продолжая комментировать мои действия. – Гвоздику‑то зачем⁈ В маринад её надо, к огурцам!

– Спокойно, товарищ родственник, это по науке, – отозвался я, срезая ножом тонкую ароматную ленту цедры с дефицитного грузинского лимона, купленного на Кооперативном рынке.

Цедра нырнула в рубиновую глубь. За ней следом я отправил добрую горсть колотого сахара‑рафинада.

Васька Татаринов сидел на табуретке в углу. Обычный пацан с городской окраины на всю эту кулинарную магию смотрел с благоговением. На его родной Дубинке вопросы с алкоголем решались куда прозаичнее: либо самогон из буряка, занюханный рукавом ватника, либо, если повезёт, чистый спирт.

Васька шумно сглотнул, во все глаза глядя, как я раскрываю бумажные пакетики из бакалеи и бросаю в вино палочки корицы. По комнате поплыл одуряюще тёплый дух.

«Херня какая‑то…» – читал я в немом восторге Васьки. Но он явно мотал рецепт на ус, искренне уверенный, что именно так, с выподвертом, вся эта городская интеллигенция в лице Зои Леопольдовны и привыкла культурно напиваться.

– А это куда⁈ Стой, кому говорю! – Егор Лукич завыл, когда я достал главный козырь – припрятанную бутылку трёхзвёздочного коньяка.

Когда я щедрой рукой плеснул в горячее вино добрую четверть стакана «для крепости и букета», сосед застонал и зажмурился.

– Готово, – я снял кастрюлю тряпкой, не дав вину закипеть, и разлил парящий, тёмно‑красный напиток по гранёным стаканам. – Прошу к столу. Оцените «горячее вино по‑краснодарски».

Для Радченко, горячее вино чем‑то необычным не было. Мама и баба Лиза тоже смаковали его со знанием дела, вспоминая довоенные времена и неторопливо перечисляя известные им рецепты. Оказалось, до войны в ресторанах «жжёное вино» было вполне обычным делом.

А вот Егор Лукич явно впервые попробовал этот «перевод добра». Осушил гранёный стакан всего в три глотка, словил укоризненный взгляд супруги и задумался, озадаченно разглядывая стенки уже пустой посуды.

– Як компот, – наконец выдал он. – А шо, вечерять не будемо?

Васька, изо всех сил подражая Краснову и стараясь казаться тертым жизнью мужиком, тоже быстро выхлебал свою порцию и изобразил на лице скептическое выражение. Мол, нас не удивишь.

Я изо всех сил старался скрыть улыбку и не смеяться в открытую над Васькой. Ладно Краснов. Тот привык к куда более крепким напиткам, прошёл фронт, и его этим слабоградусным варевом было не «свалить». А вот у Татаринова с непривычки уже через пять минут густо заалели щёки, а взгляд заметно расфокусировался. Коварство глинтвейна заключалось как раз в том, что из‑за тепла и сахара алкоголь бил по мозгам мгновенно.

– А хорошо, прямо душу греет, – заметила тётя Маша, аккуратно отпивая треть стакана и жмурясь от удовольствия.

– Нина, давай уже подавать на стол, – отреагировала бабушка на замечание Егора Лукича, поднимаясь со своего места.

– Ты гляди, Лукич, интеллигенция пьёт культурно, а забирает похлеще твоего первача, – подмигнул соседу захмелевший Васька.

Зоя Леопольдовна только вздохнула, а мама с бабой Лизой уже вовсю гремели тарелками, готовясь явить оголодавшему обществу праздничный ужин.

Егор Лукич с Зоей Леопольдовной пришли не с пустыми руками. Сосед с гордостью выставил на стол запотевшую миску с дрожащим, прозрачным холодцом, густо посыпанным чесноком, завёрнутую в полотенце трёхлитровую банку с бочковыми помидорами и огурцами. Всё это богатство, по замыслу Лукича, стратегически предназначалось «под водочку», которую он уже предвкушал, косясь на бутылку. Радченко принесли огромное блюдо с жареной кубанской рыбой – румяный сазан, обвалянный в муке.

Главным же украшением стола стал огромный гусь, которого баба Лиза запекла в печи. Птица исходила умопомрачительным запахом.

Тётя Маша, смущенно оправляя старенькую вязаную кофту, поставила на край стола большое эмалированное блюдо, укрытое чистой марлей. Под ней оказалась гора пышных пирогов с ливером и капустой. Они с Васькой жили бедно, на одну её скромную зарплату, и купить к празднику мясо или дефицитные консервы им было просто не на что. Но тётя Маша вложила в эти пироги всю душу: тесто у неё вышло воздушным, а ливерную начинку она щедро сдобрила жареным луком и чёрным перцем. Васька, чей взгляд от моего глинтвейна уже окончательно стал туманным, придвинул блюдо ближе к центру.

– О це дило! – одобрительно крякнул Егор Лукич, моментально оценив масштаб выпечки. – Пироги у тэбэ, Маша, як пух. Зоя, глянь, а ты всё переживала! Давай, Нина, мечи картошку, у меня от этих запахов уже в животе марш играют!

Бабушка с мамой засуетились, расставляя тарелки, и наш новогодний стол, собранный в складчину, в мгновение ока превратился в символ кубанского изобилия.

Пьяненький Васька, которого мой глинтвейн развез окончательно, первым начал исполнять застольные песни. К нему сразу подключилась баба Лиза. Она отставила в сторону блюдо с гусем, упёрла руки в бока и принялась тонко подтягивать Ваське. Ну и Егор Лукич, конечно, не выдержал и тоже начал «спывать» утробным басом, перехватив инициативу.

За столом полилась старинная, тягучая песня про казаков. Зоя Леопольдовна снисходительно улыбалась этой самодеятельности, но мешать мужу не стала. Мама Нина подкладывала Лукичу холодец, тётя Маша смущённо алела щеками, радуясь, что её пироги расходятся на ура, а я сидел, привалившись спиной к тёплому боку печки, и заворожённо смотрел на эту картину.

Хорошо как!

Увы, первое января было рабочим днём, пятницей. Как бы ни хотелось отдохнуть, всем с утра пораньше пришлось вставать и отправляться кому на учёбу, кому на работу.

* Зима 1953–1954 годов не была абсолютным температурным рекордом ХХ века в Краснодаре. Полностью замёрзло Азовское море и Черноморские порты.

Сезон 1934–1935 годов вошёл в историю экстремальному ночному пику холода. В январе 1935 года в Краснодаре был зафиксирован абсолютный исторический минимум температуры – минус 36 °C . Таких лютых морозов в городе не фиксировали ни до, ни после. Метеорологические наблюдения в Краснодаре (тогда ещё Екатеринодаре) ведутся с 1854 года .

Ещё из температурных рекордов Краснодара.

8 мая 2026 года  в ходе аномальной весенней волны тепла метеорологи официально зарегистрировали+42,0 °C . Хотя бытовые и уличные термометры на солнце в летние пики (например, в июле или августе) нередко могут показывать +45 °C и даже выше+50 °C , официальные климатические рекорды фиксируются строго в тени внутри специальных метеорологических будок.