Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 125
Антонина Васильевна замерла с пробиркой в руке. Её глаза прищурились точь‑в‑точь как у Максима Сергеевича, когда я озадачивал его очередным своим вопросом.
– Чугаев… девятнадцатый год… – наконец пробормотала она, явно пытаясь выудить из памяти то, о чём я только что сказал. – В учебниках Тананаева этого метода нет!
– В учебниках нет, а в первоисточниках есть, – парировал я. – И практика показывает, что метод рабочий. Время экономит колоссально.
Химичка ещё раз посмотрела на пробирку, затем поставила её в мой штатив и как ни в чём не бывало обратилась к группе:
– Продолжаем работать. И ты, Жериков, в том числе. Твои теоретические выкладки оформим позже.
Антонина Васильевна свое слово сдержала. Всю следующую неделю я после занятий задерживался в лаборантской. Под её строгим присмотром исписал половину толстой общей тетради: чертил координационные формулы, выводил уравнения химического равновесия комплекса железа с диметилглиоксимом и подробно, пункт за пунктом, расписывал пошаговую методику экспресс‑анализа.
В пятницу тетрадь с надписью «Исследовательская работа учащегося группы АХ‑21 Жерикова В.», легла на стол директора техникума.
Ожидаемо в понедельник меня вызвал Максим Сергеевич. Содержимое синей тетради уже успели обсудить на методсовете техникума. Антонина Васильевна меня хвалила, но директор, полистав страницы с формулами, озабоченно почесал затылок. В итоге, сняв меня с занятий, он вручил тетрадь и отправил в Краснодарский институт пищевой промышленности.
– Зайдёшь на кафедру виноделия, найдёшь там доцента Валежникова. Скажешь, что от меня. Пусть его люди посмотрят твою писанину. Если дадут положительную рецензию – пустим твой метод в учебную программу, – резюмировал директор.
Похоже, Максим Сергеевич прекрасно понимал всю полезность экспресс‑метода, но самостоятельно внедрять что‑то новое в строгую министерскую программу не имел права. Вот и решил переложить груз окончательного решения на профильных учёных.
Поход в институт у меня сразу не задался. Нет, в само здание я прошёл без вопросов, но потом долго плутал по коридорам в поисках кафедры виноделия. Когда наконец нашёл – новая напасть: никто не мог внятно сказать, где нужный мне доцент. Какая‑то высокомерная девица‑аспирантка, едва взглянув на мою синюю тетрадку, снисходительно хмыкнула:
– Мальчик, у нас план по госбюджетной тематике, профессура в лабораториях занята. Оставь свою писанину на краю стола, может, в следующем месяце кто‑нибудь и посмотрит.
Уходить ни с чем я не собирался. Пришлось тупо караулить Валежникова у дверей его кабинета пока он вёл занятия. Время тянулось невыносимо долго. Я оголодал, чертовски хотел пить, да и в туалет бы не мешало отлучиться, но бросить пост не мог. Было бы глупо потратить столько сил и отступить в самый последний момент.
Наконец в коридоре появился мужчина, похожий по описанию на доцента Валежникова. Он двигался к двери, возле которой я подпирал стену последние несколько часов.
– Николай Александрович! – окликнул я его, шагнув наперерез. – Я от Максима Сергеевича из химико‑технологического техникума. Насчёт прямого колориметрического определения железа диметилглиоксимом в суслах.
Валежников резко затормозил. На его лице отразилось крайнее раздражение человека, которого самым бесцеремонным образом отрывают от важной работы.
– Молодой человек, этот реактив Чугаева идёт строго на определение никеля. Не путайте школьную программу с промышленной аналитикой. Мне некогда, – отрезал он, пролистав пару страниц тетради, поверхностно вникнув в тему моего вопроса.
Я мысленно смирился, решив, что в этот раз проявить себя не судьба. Ничего, найду другую тему. И даже протянул руку, чтобы забрать тетрадь, но доцент её не отдал. Он продолжал читать, буквально застыв на пороге открытой двери.
– Сам просчитывал? – не поднимая головы, спросил он. В его голосе больше не было прежнего высокомерия.
– Под руководством нашей преподавательницы, Антонины Васильевны, – поспешил ответить я.
– Зайди в кабинет, как там тебя… – доцент перевернул тетрадь обложкой вверх, – … Жериков. Заходи. Будем проверять твои расчёты на нашем ФЭКе.
Домой я возвращался с видом победителя. Первый шаг к поступлению в институт сразу после техникума сделан. Немного не та специальность, которую я бы предпочёл в идеале, но сейчас главное другое – обо мне пойдут слухи. Да что там слухи, начнётся настоящий скандал! Зародыш этого научного переполоха я уже воочию наблюдал в лице доцента Валежникова и его притихших аспирантов на кафедре виноделия.
Однако эффект разорвавшейся бомбы накрыл техникум далеко не сразу. Накатила предпраздничная суета. Седьмого и восьмого ноября страна шумно отгуляла тридцать шестую годовщину Октября – с демонстрациями и кумачовыми транспарантами, где портретов Сталина уже не было.
Я уже даже начал думать, что доцент Валежников забросил мою синюю тетрадь в дальний ящик стола или попросту забыл о наглом студенте.
Всё изменилось числа десятого ноября, в первый полноценный рабочий понедельник после праздников. Изменения я почувствовал, едва переступил порог техникума. Пока официальные бумаги блуждали по кабинетам КИППа, аспиранты Валежникова уже успели разболтать своим знакомым о парне, который умыл их шефа старой монографией.
Сначала на меня начали коситься старшекурсники у расписания. Потом, на первой паре по органической химии, лаборантка, выдавая реактивы, как бы невзначай спросила: «Жериков, а правда, что ты в институте профессоров на уши поставил?»
На большой перемене меня прямо в коридоре поймал наш староста.
– Валентин, тебя директор требует! Срочно.
Максим Сергеевич не рвал и не метал. Напротив, лицо сияло довольной улыбкой. Рядом сидела пунцовая от волнения Антонина Васильевна. На столе перед директором лежала моя синяя тетрадь, а поверх неё – официальный бланк со штампом «РЕЦЕНЗИЯ».
– А, явился, рационализатор, – обрадовался он мне. – Ну что, Жериков, поздравляю. Валежников два дня после праздников твой экспресс‑метод на институтских приборах гонял. Выдал заключение: погрешность минимальная, экономия времени колоссальная. Институт уже готовит докладную записку в Крайпищепром и Таманский винодельческий трест.
В его глазах горел чисто номенклатурный восторг:
– Но самое главное для нас – КИПП официально ходатайствует перед министерством о включении твоей методики в лабораторный практикум нашего техникума. Экспериментально! С формулировкой «в порядке освоения передового производственного опыта». Понимаешь, что это значит для нашего заведения, Жериков? Из министерства звонили, хвалили за подготовку кадров!
Антонина Васильевна согласно закивала
Глава 7
Помните, я говорил об аномально холодном марте 1953 года, как раз в дни траура по Сталину. Забудьте. Настоящая аномалия началась в Краснодаре с середины декабря*.
Вначале белому пушистому снегу привычно радовалась детвора. Потом его обилие стало напрягать. Дворники не успевали разгребать снег, начались проблемы с проездом трамваев и прочего городского транспорта. Снег продолжал сыпаться и сыпаться. При этом температура тоже «продолжала»… падать.
«По сведениям Центрального института прогнозов, завтра на юге Европейской территории СССР ожидается облачная погода, сильный снегопад, метель, ветер северо‑восточный, порывистый. Температура воздуха в Краснодаре ночью –21» – сообщало радио.
Ветра в Краснодаре всегда доставляли неприятные ощущения, но вместе с такой низкой температурой это стало настоящей катастрофой. Самого снега, может, было не более полуметра, но когда началась метель, в центральной части города намело сугробы выше меня ростом. Кроме того, на Кубани всегда повышенная влажность воздуха. Всё вместе – холод, ветер и влажность – создавало убийственный коктейль.
Сырой воздух пробирал до самых костей, сколько бы слоёв одежды ты на себя ни напялил. А бешеный ветер, не встречая преград в степи, врывался на улицы Краснодара и превращал колючую снежную крупу в бесконечную шрапнель, бьющую прямо в лицо. Редкие прохожие передвигались короткими перебежками, кутаясь в тяжёлые дра́повые пальто и натягивая платки по самые глаза.