Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 124

Проводили мы и объёмный (титриметрический) анализ. Это именно то, что обычно показывают в кино про химиков, когда в колбу наливается исследуемый раствор, капают индикатор, а после по каплям добавляют рабочий раствор.

Магия происходила в одну секунду. Вот только что раствор в колбе был прозрачным, но от одной‑единственной, финальной капли он мгновенно окрашивался в ярко‑малиновый или густо‑синий цвет. Это называлось «точкой эквивалентности». Ошибся на каплю – анализ испорчен, выливай и начинай сначала.

На моих глазах зарождалась и инструментальная (физико‑химическая) аналитика. Электронных приборов почти не было в СССР, но на второй курс «Аналитической химии» включили совершенно новую экспериментальную тему, которая казалась многим фантастикой. Вместо того чтобы определять концентрацию вещества на глаз или весами, нам в техникум привезли первые советские фотоэлектроколориметры. Прибор определял концентрацию раствора по тому, как сквозь него проходит луч света.

Лично я щенячьего восторга по поводу этого прибора и самого анализа не испытал. Просто порадовался, что обеспечение техникума действительно стало неплохим. Попутно размышлял, чем бы порадовать преподавателей в этом году, чтобы они не забыли меня как талантливого и перспективного учащегося.

В принципе, сценарий должен быть прежним. На лабораторной дадут задание, а я его выполню другим методом, и все вокруг скажут своё громкое «Ах!». Оставалось придумать это самое новшество.

Просмотрев внимательно методичку по лабораторным работам до конца курса, я так и не нашёл ничего подходящего. Точнее, моих прошлых знаний не хватало для выявления того, что могло стать прогрессорством. Раз нет знаний из прошлого, то стоило набраться из того, что могло дать мне это время, и я обосновался в библиотеке, перелопачивая имеющиеся материалы.

Спасибо моей собственной репутации и распоряжению Максима Сергеевича, в этих поисках сотрудница библиотеки меня никак не ограничивала. Мол, шуршит себе учащийся по полкам – и пусть его. Книги за пределы библиотеки я не выносил, к библиотекарше с вопросами не лез и не отвлекал. Не спрашивал я по той причине, что сам не знал, какого рода материал ищу.

И докопался я таким образом до академической монографии Льва Александровича Чугаева за тысяча девятьсот девятнадцатый год. Собственно, меня именно дата издания и привлекла. Раньше попадались книги более свежих изданий. Выбирая направление для своего вида деятельности, я не зря остановился на химии. Это была одна из немногих научных отраслей, которую практически не затронули политические и идеологические преобразования.

В отличие от генетики, объявленной «продажной девкой империализма», или кибернетики, которую клеймили как «буржуазную лженауку», химия стояла на прочном фундаменте материализма. Атом водорода оставался атомом водорода как при царе, так и при советской власти. Попытки устроить идеологические чистки в химии, конечно, предпринимались, однако стране, восстанавливающейся после страшной войны, до зарезу нужны были новые марки сталей, удобрения и синтетический каучук, а не марксистско‑ленинская теория в пробирках. Прагматизм победил идеологию.

Держа в руках эту монографию Чугаева 1919 года, изданную в разгар Гражданской войны, среди голода и разрухи, я испытывал невольное уважение к человеку, занимавшемуся своим делом несмотря ни на что. Скорее ради интереса начал её читать, не рассчитывая найти что‑то полезное для себя. К тому же диметилглиоксим, он же знаменитый реактив Чугаева, гордость отечественной науки, мы проходили на первом курсе. Он даёт красивый, ярко‑розовый осадок с никелем.

Однако в своей монографии Чугаев описывал и другую реакцию. При определённых условиях – в аммиачной среде и в присутствии сильного восстановителя – этот же реактив реагировал на двухвалентное железо, окрашивая раствор в интенсивный, глубокий красно‑пурпурный цвет.

– Тэ‑э‑экс – тэ‑э‑экс, – задумчиво пробормотал я. – Кажется, нашёл.

В голове словно фрагменты пазла стали складываться разрозненные картинки. Вот Васька вытаскивает из нычки чекушку, заполненную мутной, тёмно‑рубиновой жидкостью – вино от станичников Старотитаровской, которое он привёз в Краснодар. Вот тема одной из ближайших лабораторных работ, а вот описание Чугаевым реакции, которую мы не изучали по учебнику в прошлом году.

В виноделии пятидесятых годов была страшная беда – «железный касс». Если вино соприкасалось с железом на производстве, избыток металла мог превратить напиток в мутную, тёмную жижу. Сейчас я вам поясню, в чём там проблема.

Когда вино находится в закрытых бочках, железо присутствует преимущественно в растворимой двухвалентной форме, и вино кажется прозрачным. Но стоит перелить его, профильтровать или разлить в бутылки, как в него попадает кислород. Двухвалентное железо быстро окисляется до трёхвалентного.

В красных винах это железо вступает в реакцию с дубильными и красящими веществами, в белом вине реагирует с фосфатами. В результате получается либо мутный тёмный осадок, либо сизовато‑белая муть.

Попадало железо в вино в основном через оборудование и инвентарь. Не зря же мы собирали виноград исключительно в плетёные корзины. Но дальше он отправлялся в виноградодробилки и прессы. Когда виноградный сок соприкасается с металлическими деталями прессов, кислота разъедает металл, и ионы железа переходят в сок. Добавьте ещё старые трубы, по которым гнали вино, и металлические краны. Завод стремился выполнить план, не обращая внимания на изношенное оборудование, и вино из‑за этого регулярно выбраковывалось.

В 1953 году анализ на содержание железа делали долго и нудно, часами выпаривая пробы. Я же нашёл более короткий путь.

Наконец в начале ноября я дождался нужной мне лабораторной работы.

– Сегодня мы переходим к определению тяжёлых металлов в промышленных объектах, – чеканила Антонина Васильевна, прохаживаясь между рядами. – Конкретно – определяем железо в контрольных образцах. Нам прислали партию бракованного вина с местного завода. Задача стандартная: окисляем железо до трёхвалентного, осаждаем аммиаком в виде гидроксида, долго отмываем осадок от хлорид‑ионов, фильтруем, а затем прокаливаем в тиглях до постоянной массы и взвешиваем оксид. Время на выполнение – четыре часа. Ошибку в третьем знаке после запятой не прощу, сразу пойдёте на пересдачу.

Васька Татаринов, сидевший рядом со мной за лабораторным столом, тяжело вздохнул. Перспектива четыре часа безвылазно торчать у раскалённой муфельной печи, дожидаясь, пока прокалятся тигли, его явно не вдохновляла. Да и меня тоже. Зачем тратить полдня на эту суету, если, открыв монографию Чугаева, я нашёл изящный обходной путь? Диметилглиоксим давал с двухвалентным железом мгновенное кроваво‑красное окрашивание, и определить его концентрацию колориметрическим методом можно было за пятнадцать минут.

Уверенным шагом я направился к общему столу с реактивами. Мой взгляд быстро отыскал баночку с диметилглиоксимом. Налив в пробирку выданный образец, я бросил туда щепотку аскорбиновой кислоты в качестве восстановителя, капнул аммиака и, наконец, прилил спиртовой раствор реактива Чугаева.

Секунда – и мутное вино в пробирке вспыхнуло чистым пурпурным цветом.

– Жериков! Татаринов! Это что ещё за самодеятельность⁈ – над ухом громом раздался голос Антонины Васильевны. – Что за раствор? Почему не по методике⁈

Группа притихла.

– Антонина Васильевна, это экспресс‑анализ на железо реактивом Чугаева, – спокойно ответил я.

Преподавательница взяла у меня из рук пробирку, покрутила её, посмотрела на просвет.

– Какое железо, Жериков? Не морочь мне голову. Это диметилглиоксим, он даёт реакцию только на никель. Качественный анализ первого курса!

– Никак нет, Антонина Васильевна, – возразил я. – Если восстановить железо до двухвалентного и создать аммиачную среду, реактив Чугаева образует растворимый комплекс именно такого, пурпурного цвета. Я этот нюанс в академической монографии Льва Александровича за девятнадцатый год вычитал. По интенсивности окраски можно за пару минут определить концентрацию железа без всякого четырёхчасового прокаливания в муфеле.