Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 113

– Конечно, – подтвердил я. – Надеюсь, что и это рацпредложение в столице заметят.

Мы немного помолчали. Я не знал, как подступиться к разговору, директор не торопил, только прищурил один глаз. Вот как он заранее чует, что моя просьба ему не понравится?

В этот момент мой взгляд зацепился за официальный бланк, лежавший у Максима Сергеевича прямо поверх стопки бумаг. Сверху было выведено: «Запрос на сезонных работников от Анапского курортного управления Министерства пищевой промышленности СССР» .

Вот оно, решение! Я чуть не попрыгнул на стуле от радости.

– Максим Сергеевич, я по личному вопросу, – сказал я, кивая на этот бланк. – Точнее, по поводу нашего первокурсника, Василия Татаринова. У него ситуация тяжёлая, окружение на Дубинке… сами понимаете, не дай бог утянут парня. А он же умный, перспективный, сессию без троек закрывает. Ему бы на лето из города уехать, подзаработать. Смотрю, как раз в Анапу люди требуются?

Директор продолжал смотреть на меня с прищуром, но стразу просьбу не отмел.

– Татаринов, говоришь? Знаю его. Ишь ты, какой глазастый, Жериков, уже и в министерский запрос нос сунул… Вообще‑то в Анапское управление, в лабораторию санэпидконтроля, я планировал ребят постарше отправить, с третьего курса. Там работа с реактивами, смывы воды, пищевые пробы, ответственность большая. Но раз ты за него ручаешься… Ты ведь за него ручаешься?

– Головой отвечаю, Максим Сергеевич, – заверил я, подразумевая, что сам хороший пистон Ваське вставлю заранее.

Максим Сергеевич вздохнул и продолжил:

– Ладно. Твой клей нас перед министерством знатно выставил, так что сделаю я твоему Татаринову комсомольскую путевку от техникума. С первого июля по тридцать первое августа. Будет на побережье анализы делать на кишечную палочку. Пусть собирает вещи. Но смотри у меня, Жериков!

Из кабинета директора я вылетел как на крыльях. Официальная бумага за подписью Максима Сергеевича и с круглой печатью техникума была у меня.

Однако на дворе стояла только середина мая. До его отъезда нужно было ещё дожить. Ваську я поймал на следующий день перед занятиями. Пришёл он хмурый, с забинтованными костяшками правой руки.

– Здорово, Басурман, – толкнул его плечом. – Опять на Дубинке с кем‑то сцепился? Как писать будешь на занятиях?

– Да так, чепуха, – нехотя буркнул он, пряча руку в карман заношенного пиджака. – На перекрёстке пара кадров из приезжих закурить просила. Пришлось объяснить, что я не курю.

– На, почитай, – вытащил я сложенный вчетверо лист с директорской подписью и протянул ему.

Пробежав глазами по строчкам, он с удивлением уставился на меня.

– Это что?.. Анапа? Лаборант санэпидконтроля? Спасибо, – попытался он пожать мне руку.

– Тебя до этого времени прирезать успеют, – перебил я его. – Собирай вещи, маму в охапку и переезжайте к нам во времянку. Я со своими уже обо всём договорился.

Васька открыл было рот, чтобы привычно отказаться из своей дубинской гордости, но я перебил его:

– Даже не думай. Нам сессию сдавать через две недели. Если ты из‑за своих урков завалишь аналитическую химию, Максим Сергеевич тебя с курса попрёт, и никакая Анапа тебе не светит. Понял? Зубри билеты. С первого июля будешь на пляже чистым воздухом дышать и море проверять на кишечную палочку.

– Ну ты и жук, Хадыжа, – впервые за неделю ухмыльнулся он, и в глазах промелькнула прежняя Васькина искра. – Ладно. Времянка так времянка. Только чур конспект по качественному анализу я у тебя займу.

Перевозить Ваську и его мать, тётю Машу, решили в воскресенье. Расчёт был простой: после бурной субботы Дубинка должна была дрыхнуть без задних ног минимум до семи утра.

В половину пятого, когда над Карасунами ещё висел плотный туман, я выдвинулся за Татариновыми. Предсказуемо, что я привлёк дядю Гришу, ломового извозчика с Сенного рынка. Правда, услышав про Дубинку, дядя Гриша поначалу долго матерился и крутил пальцем у виска. Пришлось мне раскошелиться на три цены, потребовав с него обещание, что Ваське скажет, что всё бесплатно и везёт он их исключительно из‑за дружеских отношений со мной.

Дядя Гриша, сидевший на облучке, на всякий случай положил под кусок брезента тяжёлую дубину‑батог. Да и потом всё поторапливал нас с погрузкой.

Мама Васьки, заплаканная, бледная, больше без толку суетилась, чем помогала. Вещей у них оказалось всего ничего: пара железных кроватей в разобранном виде, два фанерных чемодана, узлы с постельным бельём да тяжёлый дубовый комод – единственная ценность, оставшаяся от деда.

– Вася, бери чемоданы. Тётя Маша, вы садитесь к вещам, – руководил я.

В разгар нашей погрузки из‑за соседнего забора послышался кашель, и на крыльцо соседней халупы вылез мужик в семейных трусах, почесал брюхо и мутным взглядом уставился на нашу телегу.

– Эй… Басурман… Вы чё это, съезжаете, что ли? – прохрипел он.

– На хутор к тётке маму везу, приболела, – не моргнув глазом, соврал Васька, закидывая на подводу последний узел. – К вечеру вернусь.

Мужик вяло матюкнулся, сплюнул под ноги и ушёл обратно в дом.

– Всё, ходу! – скомандовал я вознице.

Мы с Васькой пошли позади телеги. Только когда подвода пересекла условную границу Дубинки, позволили себе отстать. Дядя Гриша знает, куда ехать. Там его встретят. Пока ворота откроют, пока он заедет во двор, там уже и мы подоспеем для разгрузки тяжёлых вещей.

Переезд во времянку изменил не только Васькину жизнь, но и жизнь его матери. Тётя Маша работала на швейной фабрике имени Кирова. Раньше, если ей выпадало дежурить в ночь, возвращение домой превращалось в проблему. Тёте Маше приходилось пешком плестись от Гоголя через половину города. Домой она приходила усталая и сразу валилась на постель.

Теперь же всё переменилось. От нашего дома она на трамвае прямиком доезжала до фабрики без пересадок.

И если повлиять на судьбу одной отдельной семьи я смог, то ситуация в городе в целом не была мне подвластна – да она никому не была подвластна, разве что бандитам.

Насчёт Василия я успокоился. Сейчас он под моим контролем, а после сессии уедет. Правда, там могут быть разные варианты, куда Татаринов способен влезть. От банального мордобоя до пьянки. Полностью полагаться на его разумность не стоило, хотя и изменить что‑либо я не смогу. Остаётся уповать, что Васька помнит свою главную жизненную цель – стать профессором – и не накосячит сильно в Анапе. Если у меня получится, вырвусь к нему.

Но это всё под вопросом. Оставлять одних бабушку и маму мне бы не хотелось. С другой стороны, их сейчас четыре женщины в одном дворе. Помочь друг другу всегда готовы. Как раз бабушка распереживалась, что у Анны Ивановны бельё висит на улице, а тут дождик стал накрапывать.

Я только вернулся из техникума, и баба Лиза меня озадачила:

– Валя, поснимай пока, я ей в дверь постучу.

Мы не опасались оставлять бельё и на ночь сушиться. Со стороны Калинина у нас высокий и крепкий забор. Забираются во дворы обычно по наводке. Кто там знает, что за домом чьи‑то простыни весят? Да и неинтересно это бандитам.

Я снял бельё, перекинув его через плечо, и поспешил на веранду, пока и меня не замочил дождь. Бабушка вскоре появилась с тазом.

– Клади сюда бельё. Потом ей отдам.

Уже почти пройдя в свою комнату, я притормозил и вернулся к бабе Лизе.

– Ба, а ты когда Анну Ивановну видела? – задал я вопрос.

– Вчера. Она компот на веранде варила, потом на работу пошла, – услышал ответ.

– И до сих пор нет дома?

– Так сменщица, наверное, не пришла, – сообщила бабушка и подошла к часам на комоде, которые показывали четверть седьмого.

Вот именно…

На всякий случай решил зайти с этим вопросом к Татариновым. Васька давно должен быть дома. Это меня привычно задержали комсомольские дела, а он часа три как вернулся.

Накинув штормовку, чтобы не промокнуть под дождём, добежал до соседей и задал вопрос по поводу Беловой. Не то чтобы мы друг за другом следили, но видно, когда кто‑то из соседей пошёл в туалет или просто по каким делам проходил мимо.