Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 112
**Нателла Болтянская, песня «Младший чин» .
Ах, как ярко блестели его сапоги,
Ах, как горло пекло и болело.
Он такой же, как все, он не хуже других,
Тот, что вел твое тухлое дело.
Не исчадие ада, не злой властелин,
Рядовой исполнитель конторы,
Равнодушно смотрел, как тебя повели
В долгий путь по чумным коридорам…
Он всего пару раз кулаком приложил,
Он не то, чтоб совсем безобразил…
Его предок, наверное, тоже служил
Младшим писарем в тайном приказе.
А его корешок, еще та простота,
Незаметный, простуженный, сонный,
Экономно, по штуке на брата, считал
Для расстрельной команды патроны.
Ах, как много, как много их было таких –
В повседневных делах эффективных,
Обрезавших последние воротники
Кавалеров мадам гильотины.
Им спалось до гудка, им служилось легко,
Им жилось без сомнений на свете:
Огласи приговор, подпиши протокол,
И – на дачу, где внуки и дети.
А потом – их черед наступал, и под дых
Били их – не слабей и не строже…
И стояли системы на спинах у них,
И дробили – людское и божье…
Даты смерти у жертвы и у палача
Так близки – мудрено разобраться,
Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат
В общих списках… реабилитаций?
Глава 2
К моему удивлению, Сталин ещё совершенно официально присутствовал в первомайской символике. Хотя настроение людей на демонстрации уже заметно изменилось. Люди радовались, но не столько самому празднику, сколько тому, что начались изменения в жизни. Это было похоже на первый глоток свободы.
Вот только по амнистии на свободу вышло больше миллиона человек. Восторг первых дней к концу апреля заметно поутих. В нашей семье первой с последствиями амнистии столкнулась мама. В трамвае у неё украли кошелёк с почти пятьюдесятью рублями.
На остановке рядом с ней стояли два парня. Подошёл трамвай, мама поспешила войти, но один из парней её оттолкнул и влез первым. Второй, напротив, оказался вежливым. Улыбнулся, рукой показал, что пропускает даму вперёд. Мысли у мамы сразу повернулись на тему того, какая нынче разная молодёжь.
Первый парень ещё при торможении трамвая на перекрёстке завалился на маму. Про сумку в этот момент она и думать забыла, поскольку парень грубо наступил ей на ногу. И она очень обрадовалась тому, что на следующей остановке этот хам выскочил из транспорта. Пока мама отвлекалась на болевые ощущения, второй – тот самый вежливый парень – вероятно, занялся сумкой. Предположу, что именно он порезал её и вынул кошелёк.
– И лица у них такие… бледные были, – добавляла мама детали в эту историю.
Я сразу понял, почему именно это её зацепило. Конец апреля, солнце уже припекает, а оба парня бледные. Для недавно освободившихся из тюрем – ничего удивительного. Мы вместе детально проанализировали случившееся, и, надеюсь, на будущее мама станет более бдительной.
Бабушка же заметила изменения на рынке, где стало небезопасно. Появились подозрительные перекупщики, продающие «с рук» явно краденые вещи: отрезы сукна, трофейные часы, хорошие сапоги. То и дело вспыхивали драки. Теперь торговки прятали товар под прилавок при любом шуме. Видя такое дело, бабе Лизе я запретил ходить на Сенной рынок без меня.
Подобные перемены коснулись буквально всего и очень быстро. Пару недель назад всё было привычно и спокойно. И вдруг резко на улицах перестало быть безопасно. Люди перестали вечерами гулять в парках, посещать кино на поздних сеансах, молодые женщины реже выходили без сопровождения мужчин в тёмное время суток.
У нас в техникуме только и разговоров было, что у кого‑то «обчистили» квартиру, а у кого‑то средь бела дня сняли почти новый пиджак. Всему курсу я настойчиво рекомендовал не ходить поодиночке, стипендии прятать в обувь.
В отличие от простых жителей города, я примерно представлял, что именно происходило. Начнём с того, что все эти амнистированные не имели паспортов. Также у них не было местной прописки, без которой не принимали на работу. Безработных оказалось не менее половины от общего числа прибывших в Краснодар.Руководители краснодарских заводов и фабрик панически отказывались брать на работу людей со справками об освобождении. В итоге тысячи зэков осели на Сенном рынке и Дубинке, промышляя грабежами просто ради того, чтобы выжить.
В моду вошёл «гоп‑стоп в вагоне» – когда у кондукторов отнимали сумки с выручкой прямо во время движения трамвая, после чего бандиты выпрыгивали на ходу. Я лично наблюдал это пару раз, возвращаясь из техникума. Никто из пассажиров и не пытался как‑то защитить кондуктора. Кому интересно получить «перо» под рёбра?
Эти амнистированные настолько обнаглели, что устраивали налёты на пивные палатки и ларьки «Горпищеторга». Чтобы вам проще было представить ту ситуацию в городе, мысленно вспомните лихие девяностые и добавьте к ним разгул чернокожих банд в каком‑нибудь криминальном районе Нью‑Йорка. Получится очень похоже.
«Стая», а по‑другому назвать этих бывших зэков я не могу, по ночам разбивала витрины магазинов и аптек ломиками, забирая спирт, дефицитные продукты и одежду.
На Дубинку вернулись матёрые воры и грабители, быстро взявшие под крыло местную шпану. Васька поведал, что на районе начался жёсткий передел сфер влияния. Уличные пацаны теперь вовсю шептались о новых, лагерных «понятиях». Сама шпана резко позабыла, за что раньше уважала Татаринова. Ему теперь открыто кидали предъявы: «Что, Басурман, в чистенькие записался? Студентом стал?»
Новоиспечённые «хозяева района», досрочно откинувшиеся из лагерей, вовсю обкладывали местную молодёжь данью и требовали наводки на богатые дома спекулянтов или цеховиков.
– Валя, ты у нас на Дубинке вообще не появляйся пока, – предупредил меня Василий. – Прирезать не прирежут, но обуют до трусов, а заорёшь – перо под ребро схватишь. Дед Михей урка старый, он для этой сволочи больше не авторитет. Им на него плевать.
Ситуация меня сильно беспокоила. Васька ведь по уши увяз в этой среде. Он запросто мог оказаться в положении, когда не сможет отказать новым блатным, или его элементарно подставят под мокруху. А уж если эти урки узнают, что он в техникуме комсомольский билет получил, то живым из переулков Дубинки Василий точно не выйдет. Для них комсомолец ссучился автоматически.
В принципе, я уже решил, как поступить, но согласия мамы, конечно, должен был спросить. Потому подробно рассказал ей, сколько потратил нервов и времени на Ваську Татаринова и к чему всё это может привести, если он не сменит район проживания.
У них с матерью на Дубинке свои полдома – вернее, халупа из самана. Но это же Дубинка, там сейчас самое гиблое место. Наша времянка во дворе ничуть не хуже того жилья. Если пообещать им бесплатное проживание, то они наверняка согласятся.
Кроме того, оставлять Ваську в Краснодаре на июль и август было нельзя. Нужно, чтобы хоть немного милиция поприжала бандитов и про Василия на Дубинке все позабыли.
На следующий день после занятий я постучал в массивную дубовую дверь кабинета директора техникума. В отличие от привычных мне директоров, он не имел секретаря при выходе. Его секретарь сидела в отдельном кабинете, дальше по коридору. Так что доступ в кабинет директора, можно сказать, был свободный.
С Максимом Сергеевичем у меня сложились… специфические отношения. С одной стороны, он вздрагивал каждый раз, когда я появлялся на пороге. С другой – знал, что от меня всё же пользы больше, чем проблем. Клей получился настолько копеечным и нужным, что техникум за это внезапно отметили в Москве и пообещали на будущий год расширить финансирование.
– А, Жериков… – Максим Сергеевич при моём появлении устало потёр переносицу. – Проходи, присаживайся. Никаких новых рацпредложений?
– Никаких, честное комсомольское, – заверил я.
– Слыхал, как у жировиков Радченко отличился? – напомнил директор недавние события.