В потоке перемен (СИ), стр. 8

Так, за разговорами и дошли до Рождественской церкви. Вокруг походили — закрыто. Прохожий, которого мы попытались расспросить, только рассмеялся:

— Это не та, вон вам куда надо, — он рукой показал, Идите по Подколокольному переулку до площади Максима Горького и от нее вниз по Петропавловскому переулку, там в конце будет справа.

Хотел поблагодарить, да мужик рукой отмахнулся и почесал по своим делам. Москвичи — они такие, вечно куда-то спешат. Может, я потому и не хочу в столицу перебираться.

К площади вышли рядом с доходным домом инженера Ярошенко, я рукой показал:

— Вот она.

— Кто, церковь?

— Да нет же, это и есть Хитровка, сейчас площадь Максима Горького, только тут раньше рыночные ряды были, а еще ночлежки вокруг с глубокими подземельями, где всякий криминальный народ жил. Видишь этот дом? Раньше тут ночлежка была и трактир, где самое отребье собиралось. Кого только не было, Иваны, так тогда воров в законе звали, варнаки, бандиты, босяки всякие, нищие. Худшими из всех колуны, пожалуй.

— Такая маленькая?

— Она больше была, просто в 30-е годы здесь школу построили на месте части площади.

Сам на дом Ярошенко посмотрел, вспомнил, что в его дворе как раз будет сниматься эпизод из фильма «Брат-2», именно здесь братья Багровы с Фашистом встречались, документы для поездки в США покупали, а заодно и немецкими пистолетами-пулеметами МП и гранатами-толокушками разжились. Теми самыми, что через раз срабатывали. Даже усмехнулся, вспомнив про это.

Доходный дом Ярошенко на Хитровской площади, в котором располагалась ночлежка и трактир «Каторга»

— А колуны, это кто? — переспросила Алиса.

— Профессиональные нищие. Они детей у крестьян выкупали, беспризорников подбирали, порой крали.

— Да зачем? — заинтересовалась девушка.

— Калечили их, чтобы выглядели жалостливей. Церквей в Москве много, папертей полно, какой же христианин не бросит копеечку несчастному ребенку? А самого ребенка специально впроголодь держали, они обычно год жили, а потом колуны вместо умершего новую жертву покупали. Целая корпорация была, все у них было схвачено, даже полиция тогдашняя. Вот прямо под этой площадью детей калечили, издевались по всякому, языки вырывали, чтобы и пожаловаться не могли. До самой революции этот страшный бизнес процветал.

— Я даже не слышала о таком, — призналась Алиса, поеживаясь.

— Старая, средневековая традиция, — хмыкнул я, — В Европе тоже весьма была распространена. Даже роман такой есть у Гюго «Человек, который смеется» про компрачикосов. Та же самая история. Да что там, англичане вообще детей в рабство в колонии отправляли практически до Второй Мировой и ничего не жало. Нет, формально это уже называлось по-другому, а реально самое натуральное рабовладение. Уж такая добрая нация, что сил нет. Только представь, до Первой Мировой войны в Британии муж преспокойно мог жену продать другому мужчине. Даже в газеты такие объявления давали.

— Быть не может, — эмоционально воскликнула Алиса.

— А так и было. Ну, в сливках общества, конечно, такое моветоном считалось, но в низших слоях было вполне распространено, даже в самом Лондоне. Попадались, знаешь ли, свидетельства, читал газеты тех времен.

За разговорами и не заметили, как к церкви вышли. Действительно, работает, двери открыты, люди входят и выходят. Алиса какую-то косыночку из сумочки достала, на голову повязала. Вот же предусмотрительная какая. Зашли внутрь, но священника не нашли. Попробовал кого-нибудь спросить, где он, но люди все своими делами заняты. Рядом с входом бабулька божий одуванчик свечками торговала. Попробовал у нее узнать. Ага, счас, та натуральный допрос затеяла «а зачем он вам», «а по какому вопросу». Да еще глуховата она, видать, оттого чуть не на всю церковь ее вопросы раздаются. Нет, такой хоккей нам не нужен, мало ли, увидит меня кто, фото из книги припомнит, потом все жилы на комсомольском собрании вытянут.

Та самая церковь (видна за домами) в советское время

Махнул рукой я на бабку, Алису за руку взял и на выход потянул. Даже расстроился, думал, быстро решу вопрос, невеста довольна будет. Вообще странно, мама у нее учительница, но вот настаивает непременно на венчании. С другой стороны иные вполне себе члены партии потихоньку церковь посещали.

— Да чтоб тебя приподняло и об землю стукнуло, оглашенного! Ты что творишь? — не заметил я и, с спускаясь по лестнице на улицу, столкнулся с какой-то женщиной, так что она сумку на землю уронила, из которой посыпались апельсины, а за ней и картошка. Интересное сочетание.

— Прости Господи! — пострадавшая закрестилась, подняв лицо на купола, вероятно, устыдившись вспышки гнева.

— Извините, пожалуйста, — всполошилась Алиса, бросившись собирать раскатившиеся по тротуару фрукты и корнеплоды.

Пришлось присоединиться к ней. Вдвоем быстро покидали в сумку рассыпанное содержимое

— Простите, что так получилось. Из-за стенок не видно, идет ли кто, а я еще и задумался, — сказал, подавая сумку женщине, подумал, что она явно рядом живет, и предложил, — Давайте я в качестве извинения донесу вам до дома сумку.

— Ну, давай, что ли. Тут я, недалеко живу, — кивнула головой женщина.

Интересно она так говорит, словно рубит слова. Так и представляешь, будто перед тобой фронтовой хирург стоит, не привыкший к сантиментам. О, она еще и пачку «Беломора» откуда-то вытащила, хмыкнула, увидев мой удивленный взгляд:

— Привыкла в молодости, а отучиться никак не могу. Да и шут с ним. А чего в церкви делали? Не очень туда молодежь ходит, объяснила она, сминая мундштук.

— Ну, вы же ходите, почему нам не зайти? — улыбнулся я.

Женщина расхохоталась:

— Милок, и я в твои годы особо не заходила, записная безбожница была. Это в 42-м я себе год приписала, да на фронт санитаркой, потом уже снайпером стала. Первый раз под бомбежку когда попала, так молиться стала. Откуда слова вспомнила и не знаю, не учила же вроде никогда. Да и потом были случаи, когда помогало. После войны уже дочка заболела, в церковь я пошла, доктора говорили, шансов нет, а она выздоровела. Вот с тех пор и уверовала я. Карьеру бы, наверное, сделала, если бы не стыдили, что крещусь. Да и плевать, если честно.

— Сколько же вам? — потрясенно спросила Алиса.

— Да уж 61 в этом год исполнился. Что, не похоже?

— Я бы вам больше пятидесяти не дал, — немного польстил я, но вообще да — много моложе своих лет женщина выглядит.

— Льстец и дамский угодник, — припечатала меня суровым приговором пожилая москвичка, впрочем, тут же вывернув его наизнанку, — Молодец, так и надо, мы, бабы, ушами любим.

— Так чего ходили-то? — она цепко уставилась на меня мудрым взглядом много повидавшего человека, не забывая, впрочем, затягиваться дымом.

Как-то не смог я соврать под таким пронзительным взором.

— Да вот, хотели повенчаться, — честно признался я, вздохнув, — Только чтобы без огласки.

— Понятно, что без огласки. Студенты, небось? Еще и комсомольцы?

Я кивнул, промолчав.

— Ну, да, ясно же, сама такая была. По нынешним временам из института, может, и не попрут, но крови попьют уж обязательно, — хмыкнула женщина, отбрасывая бычок, — Могу помочь.

Мы в четыре глаза уставились на москвичку.

— Что смотрите, вот мой дом, пошли ко мне. Нечего о таких вещах на улице разговаривать, — скомандовала та.

Блин, железная старуха, люблю таких, с ними интересно, командовать они, конечно, любят, но вот не обидно совсем. А живет она в довольно старом доме. Хорошее здание, наверное, еще до революции строили или годах в 20−30-х, лестницы широкие, не то что в современных хрущевках и квартира оказалась отличная. Две комнаты, но просторные, коридор широкий, кухня вот небольшая, всего метров семь. Даже телефон есть. Хозяйка первым делом за него схватилась.