Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 89

Взяв сменное белье и чистую рубашку, я быстро направляюсь в душ. Стараюсь двигаться как можно тише, чтобы не потревожить спящих девушек, ведь до их пробуждения оставалось ещё добрых пятнадцать минут.

Тихо закрываю дверь в душевой и поворачиваюсь к зеркалу, берусь за пуговицы воротника рубашки.

И прикрываю веки.

Я чувствую её.

И сердце так волнующе бьётся, что пальцы не слушаются и никак не могут справиться с очередной пуговицей.

Вторая.

Третья…

Я осторожно отвожу края рубашки.

Сердце замирает.

Моя метка вспыхивает под кожей, лишая меня дыхания. Сначала появляется только золотое сияние, а затем из него проступают плавные линии. Они расходятся чуть ниже ключицы и переплетаются с чёрными прожилками, похожими на струйки чернил, постепенно складываясь в знакомый символ.

Сердце гулко ударяется о рёбра. Да, я помню этот узор. В прошлом я хорошо изучила печать рода Морстейнов.

Тот самый знак, который не спутать ни с каким другим.

Доказательство того, что я его, а он — мой.

Пальцы дрожат, когда я осторожно касаюсь метки, и по телу тут же проходит сладкая, волнующая дрожь. Страха уже нет. Вместо него приходят восторг и гордость, от которых становится трудно дышать.

Она настоящая и не исчезла. Напротив, стала ярче, красивее, будто сама радуется тому, что я наконец позволила ей появиться.

Я прижимаю ладонь к груди и не могу сдержать дрожащую улыбку.

Я — его истинная, и теперь больше не скрою это.

Включаю горячую воду и встаю под горячие струи. Вокруг поднимается пар, а метка продолжает светиться золотом, чувствую, как капельки разбиваются о кожу, и это приносит такое удовольствие и счастье, от того, что я могу быть просто собой.

Боже, какое это ошеломляющее чувство блаженства, целостности и необъятности, когда нет страха, нет ничего, что может тебя заставить сомневаться, нет никакого выбора, он уже сделан с самого начала.

На плац я иду с той же улыбкой, солнечный свет касается моих ресниц и золотыми бликами играет в волосах.

Прохожу мимо курсантов авангарда, Аурелии, следит за мной и я вижу как меняется ее лицо, когда она видит меня, сияющую и счастливую, ведь она думала, что я отступлю, что буду просить прощения.

Но нет, сестрица. Этого больше не будет.

Встаю на свое место.

На плацу воцаряется тишина. Я только слышу свой собственный стук сердца и чувствую нутром приближение Рэммела, его уверенные шаги по плацу, движение мышц, его мужское начало, от которого всё внутри меня плавится и растекается жидким удовольствием.

Рэммел поворачивается, и мой взгляд жадно выхватывает его фигуру в чёрном мундире, которая предназначена только для того, чтобы подчеркнуть его роскошную стать.

Он скоро всё поймёт. Нужно ещё немного времени.

Его взгляд скользит мимо курсанток, проходит мимо Аурелии даже не взглянув и задерживается только на мне, и уже не отпускает.

Маршировка заканчивается слишком быстро.

Ещё несколько минут назад плац содрогался от единого удара сапог, а голос Рэммела разрезал воздух короткими командами. Он вёл занятие жёстче обычного, заставляя нас раз за разом повторять перестроения, словно хотел навсегда запомнить этот звук — стройный грохот шагов, шелест формы, дыхание курсантов, и саму академию, которой отдал столько лет.

Курсанты теперь расходились неохотно, чеканя салюты с особым усердием. По академии уже вовсю ползли слухи, будто ректор оставляет КАВИ, но никто не владел точными деталями. Из меня тоже пытались выудить хоть каплю информации, однако я упорно хранила молчание. Даже своим не призналась.

Курсанты переговариваются вполголоса, а он остаётся стоять посреди плаца.

Один.

В чёрном мундире, с расправленными плечами и неподвижным лицом.

Будто уже прощается.

У меня болезненно сжимается сердце.

Нет.

Я не позволю вам уйти, майор.

Рэммел резко поворачивается, перехватывая мой взор через всю площадь плаца. В то же мгновение его суровый облик преображается: брови едва уловимо сдвигаются к переносице, будто ректор улавливает волну странного беспокойства, чью природу он пока не способен разгадать.

В этот миг под тканью моей рубашки начинает оживать и пульсировать метка истинности. Мягкое золотистое тепло проникает сквозь поры, смешивается с током крови и с каждым новым ударом сердца разгорается всё мощнее.

Я делаю шаг, но останавливаю себя.

Нет Фрэнс, сначала комиссия.

Сжимаю губы, разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя на себе его непонимающий взгляд.

Он скоро всё почувствует.

Но сначала я должна успеть.

Я бегу вперёд, почти не разбирая дороги. По сторонам проносятся колонны, превращаясь в смазанные пятна. От предчувствия холод забирается под рёбра.

До главного корпуса добираюсь за считаные минуты и взлетаю по ступеням. В кабинете Рэммела меня сразу останавливает один из дежурных:

— Вы к кому?

Но моё внимание привлекает не его вопрос, а беспорядок на столе. Повсюду высились коробки, куда уже начали складывать личные вещи майора.

— Где они? — спрашиваю тяжело дыша.

Он непонимающе молчит.

Черт.

Разворачиваюсь и вылетаю из кабинета. Бегу мимо бесконечных дверей, но этот маршрут я помню хорошо.

Сердце неистово колотилось в груди, а метка пульсировала всё сильнее, будто подгоняя меня. Я понимаю, что как только произнесу эти слова, обратного пути уже не будет.

Секрет, который я так долго и отчаянно хранила, перестанет быть только моим.

Все узнают, кто я для него.

Но мысль о Рэммеле, стоящем в одиночестве на плацу, уничтожает последние сомнения.

Пусть все узнают.

Наконец я перед знакомыми дверями, кладу ладонь на прохладную створку, хотя вся горю жаром.

Делаю вдох и вхожу.

За длинным столом сидят члены комиссии. Перед Оливией Вейринг лежит та же хищная раскрытая папка, в её руке зажат лист с печатями. Справа от неё — несколько офицеров, слева — представители учебного совета.

Все взгляды одновременно обращаются ко мне.

Вейринг медленно опускает документ.

— Госпожа Лебланд? Заседание закрытое от посторонних.

Я переступаю порог и прохожу вперёд.

— Мне необходимо сделать официальное заявление, — произношу я во всеуслышание.

В помещении воцаряется глубокая тишина, сквозь которую я различаю лишь стук собственного сердца.

Оливия одаривает меня изумлённым, а следом раздражённым взглядом, хотя в глубине её глаз проскальзывает тень тревоги.

— Ну что ж, послушаем, — с долей цинизма усмехается она. — Любопытно узнать, что столь важное вы способны нам сообщить.

— Ректор Морстейн не скрывал моё происхождение ради собственной выгоды и не принуждал меня к отношениям. Я сама скрывала метку истинности. По личным причинам. Это объясняет многие его действия в отношении преподавательского состава и всей академии.

Присутствующие замирают в безмолвии.

— Метка истинной связи? — с сарказмом переспрашивает Оливия. — Я бы ещё поверила в незаурядный уровень иммерсии, но не нужно устраивать этот фарс, Франческа Лебланд, вы лишь выставляете себя на смех перед проверяющими. Увы, корни вашей семьи делают подобное невозможным, о чём бы вы ни грезили. Ваша мать не обладала силой драконицы, это полностью исключено.

У меня не остаётся сомнений, что эту Оливию из совета нанял мой отец.

Решительно берусь за края воротника рубашки.

— Я являюсь истинной парой Рэммела Морстейна.

Воздух в зале словно стекленеет. Офицеры, включая тех, кто вёл подготовку в красной зоне — Маргарет Сейнор, Эрвин Граст и прочие — остаются неподвижными.

Среди рядов присутствующих проносится едва уловимый вздох.

— Что вы себе позволяете? — Вейринг резко поднимается со своего места.

Не проронив ни слова в ответ, я освобождаю вторую, а затем и третью пуговицу, открывая взорам сияющий знак.

Взгляд Оливии опускается к моему декольте. Увидев метку, она заметно бледнеет, а лицо становится жёстким. Челюсть напрягается, будто она хочет что-то возразить, но сказать ей больше нечего.