Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 90

— Это всё меняет, — поднимается Эрвин Граст. — Дело требует пересмотра.

Офицеры одним за другим поднимаются со своих мест, закрывая папки.

Оливия Вейринг растерянно оглядывается, пытаясь найти поддержку.

И тут позади меня раздаётся шум.

За моей спиной раздаётся грохот. Двустворчатые двери распахиваются так резко, что один из офицеров едва успевает отступить.

Рэммел переступает порог.

Взгляд майора останавливается на моей расстёгнутой рубашке и сияющей метке. На его лице проступает такое потрясение, что у меня подкашиваются колени.

Рэммел стремительно пересекает зал и замирает прямо передо мной, буравя меня глазами.

Ветер успел растрепать его волосы, а грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда через всю академию, скрывая за суровым, почти злым лицом бурю эмоций.

Я опускаю глаза и невольно улыбаюсь: под высоким воротником его мундира, на тёмной загорелой коже, разгорается ответное золотое сияние.

Рэммел резко втягивает воздух и торопливо расстёгивает ворот, обнажая шею. У ключицы начинают проступать золотые и чёрные линии, сплетаясь в знакомый рисунок — расправленные крылья, скованные огненным кольцом.

Моя собственная метка отзывается сильной пульсацией, обдавая тело жаром. Сердце бешено колотится, и в этот миг я ощущаю Рэммела так близко, словно между нами больше нет ни правил, ни преград, ни людей.

Но уже в следующую секунду он берёт себя в руки, и его лицо снова становится жёстким.

— Нам нужно поговорить.

Его пальцы властно замыкаются чуть выше моего локтя, не оставляя пространства для возражений. Но вместо протеста во мне разлилось приятное тепло. Эта сила и то, как решительно он уводил меня прочь от ошеломлённых свидетелей, лишь доказывали: таить то, что я принадлежу ему, он больше не намерен.

Как только мы оказываемся в его кабинете, дверь за нами захлопывается, а замок отчётливо щёлкает. Я поворачиваюсь, но Рэммел уже идёт на меня.

Он не торопится, но наступает так неотвратимо, что я начинаю отступать. Пячусь, пока поясница не упирается в край стола.

Майор блокирует мне все пути к отступлению, с глухим стуком опустив ладони по обе стороны от меня, тяжело нависает сверху.

Я вижу, как едва заметно вздрагивают крылья его носа.

Его взгляд опускается к моему расстёгнутому воротнику и замирает на метке.

Я дышу часто, не сводя с него взгляда, аромат его кожи пьянит, пробуждая во мне совсем неуместное сейчас желание.

Золотые линии всё ещё мягко мерцают на коже, переплетаясь с чёрными прожилками. Под его взглядом они словно вспыхивают ярче, отзываясь на близость своей пары.

Рэммел смотрит на них так жадно, что по телу проходит дрожь, смотрит так, словно хочет изучить каждую линию. Коснуться и проверить, действительно ли она существует.

Но он не двигается. Только пальцы сильнее впиваются в стол, а на шее под кожей бешено бьётся пульс. В глубине потемневших глаз плещется такая невозможная, ослепительная радость, что мне становится трудно дышать и сладко тянет в животе.

Всё утро я пыталась предугадать его реакцию, воображая изумление, лавину вопросов или глубокое недоверие. Однако я не ожидала увидеть в его взоре то, будто перед ним оказалось нечто бесценное, на что он уже не смел надеяться.

Рэммел резко вскидывает голову и смотрит на меня. Его хриплый голос звучит настолько угрожающе, что у меня мелко дрожат пальцы.

— Какого чёрта, Франческа?

Я удивленно моргаю, едва сдерживая слабую улыбку.

— Так теперь выглядит твоя радость?

— Почему ты молчала и прятала её? Из-за чего скрывала, Франческа?

Мой взгляд упал. Теплое чувство, только что наполнявшее сердце, испарилось под нахлынувшей горечью прежних обид.

— Раньше я просто не могла. Всё слишком запутано, майор. Зато теперь тайное стало явным.

— Это отговорки, — жестко произнес он, перехватив мой подбородок. — Ты хоть представляешь, каково мне было теряться в догадках?

— И в какой же момент мне следовало признаться? — вспыхиваю я.

Всё, что я сдерживала с первого дня, наконец прорывается наружу.

— В какой, Рэммел? — кидаю вопрос.

— Когда ты дал понять, что у меня только два выхода: твоя постель или уход из академии? — Когда меня обвинили в погроме? Когда ты называл меня бездарностью? Или когда Аурелии сошло с рук запрещённое оружие?

Я замолкаю потому что голос мой дрогнул.

Темные брови Морстейна болезненно сдвигаются. Гнев в его глазах медленно гаснет. На его месте появляется раскаяние.

Я отворачиваюсь и делаю шаг назад. Он не удерживает меня, позволяя отойти.

— Я была совершенно одна, и никто меня не поддерживал, — продолжаю я, позволяя своему голосу ломаться. — Сестра ненавидела, отец использовал, в зелёной зоне меня унижали, зная, кто мой отец, и всё равно никто не вмешался, а ты считал, что я не достойна учиться в КАВИ. Вот поэтому.

— Ты и сам знаешь, что ответил бы мне. Высмеял бы и отвернулся, — сердце надрывно стучит.

Я слышу шевеление, но не поворачиваюсь, смотря в окно замутнённым слезами взглядом.

— Но я теперь не думаю, что твои мотивы жестоки, ты бы поступил так, как считал правильным, следуя своим правилам и опасениям, и это объяснимо, учитывая твоё прошлое. Теперь я понимаю, почему ты бы так поступил. Но тогда, это всё равно разрушило меня.

Я слышу шаги позади себя.

На этот раз он не требует остановиться. Не приказывает посмотреть на него.

Просто подходит.

Его руки ложатся мне на плечи — крепко, но осторожно. И я чувствую едва заметную дрожь в его пальцах.

— Франческа…

Его голос ломается впервые.

Он склоняется, утыкаясь лицом в мои волосы, будто ему нужно убедиться, что я действительно здесь.

— Прости.

Одно слово. Но от него внутри всё сжимается сильнее, чем от любых признаний.

— Мне жаль, что я заставил тебя страдать.

Он обхватывает моё лицо, заставляя посмотреть на него. У меня сердце проваливается куда-то вниз от того, что я вижу в его взгляде: боль, сожаление и осознание.

Холодная жестокая маска была снята, показывая мне настоящего Рэммела Морстейна.

— Я скрывала метку не потому, что не хотела быть твоей истинной, — произношу я, с трудом заставляя себя смотреть ему в глаза. — Я уже однажды ею была, майор.

Рэммел застывает пытаясь понять смысл слов.

— Что ты сказала?

— После того как ты стер метку в очередной раз поверив Аурелии и оставил меня, моё сердце не выдержало. Я умерла во дворе академии… Но какая-то сила вернула меня назад в прошлое, за три месяца до этих событий. Три месяца я проживала всё заново. Я пообещала себе что ты никогда не узнаешь о своей истинной… Но видимо, от этого не уйти, — горько усмехаюсь я.

Его лицо меняется так резко, эмоции искажают черты, в пальцах что обхватывали мое лицо проняла дрожь.

— Ты не знал всей правды. И боялся стать похожим на своего отца.

Поднимает подбородок, между бровей залегла складка, а глаза выражают лишь мучительную боль.

Рэммел отступает на шаг, будто мои слова действительно ударили его, так сокрушенно, что он просто молчит. Отворачивается проводит напряжённо ладонью по лицу и надолго замолкает.

Он стоит неподвижно, но я вижу, как тяжело вздымается его плечи. Как пальцы медленно сжимаются в кулаки, будто он пытается удержать внутри что-то слишком страшное.

— Значит, я всё-таки сделал именно то, чего боялся больше всего, — произносит он глухо.

— Нет, это не так.

Он резко поворачивается, поднимает на меня взгляд.

— Я решил убил тебя Франческа. Уничтожил нашу связь, не выяснив ничего. Чем это отличается от того, что делал мой отец? Я, — он подходит ко мне заглядывая в глаза, — я хуже него, даже не попытался разобраться.

— Ты просто ошибся, Рэммел, — я пытаюсь улыбнуться, хотя к глазам уже подступают слёзы. — Ты не хотел сделать мне больно. Тогда я была для тебя чужой. Всего лишь сиротой из приюта.

Он ничего не отвечает. Только опускает взгляд на метку, и лицо у него становится ещё тяжелее.