Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 88

К лицу приливает жар волнения. Мои колени подгибаются, и если бы не дверь и прижимающий меня дракон, я бы сползла по ней вниз на пол.

Я моргаю, горячие слезы облегчения скатываются по щеке.

— Это правда? — хрипло шепчу я.

Рэммел смотрит на меня секунду, будто не понимает моего сомнения.

— Я сплю с тобой, рискую из-за тебя должностью и впервые за десять лет позволяю кому-то видеть меня таким. Нет, Франческа, я не делаю это просто так.

Рэммел сжимает кулаки и отталкиваясь от косяка двери отходит, давая мне воздуха.

— Они подняли старое дело моего отца, которое преследует меня уже десять лет моим личным кошмаром. Теперь комиссия хочет доказать, что я повторил его путь.

Он подходит к столу и берёт стакан. Подносит почти к губам, но останавливается. Несколько секунд просто смотрит на твейн, а потом сжимает стекло так, что белеют пальцы.

— Что именно он сделал?

Прохожу ближе к столу.

— Использовал академию как собственное владение. Назначал нужных людей, скрывал нарушения, менял решения совета ради тех, кого считал своими. Принуждал зависимых от него студенток к связи, использовал их в интересах людей, чья поддержка была ему нужна. А теперь они видят то же самое во мне. И я никак не могу это оспорить. Потому что действительно нарушал правила и устав.

У меня неприятно сжимается сердце.

— Вина была доказана. Полностью. Он действительно сделал всё, в чём его обвиняли.

Рэммел усмехается, но в этой усмешке нет ничего обнадёживающего, ставит стакан на стол резко. Стекло глухо ударяется о дерево.

Несколько мгновений в комнате слышно только его тяжёлое дыхание.

— Расплачиваться за его фамилию пришлось и мне. Каждый раз, когда я получал новое звание, за моей спиной шептались, что мне помогла фамилия. Когда я занял место ректорского кресла, половина комиссии ждала, моего провала.

Он проводит рукой по волосам, и теперь я понимаю, почему они так взъерошены.

— Десять лет, Франческа. Десять лет я доказывал, что не имею с ним ничего общего. Проверки, комиссии, отчёты. Постоянно. Я следил за каждым приказом, каждое решение тащил в совет, даже когда мог принять его сам. Потому что знал: другому простят ошибку, а мне — нет. Сразу вспомнят отца.

Он замолкает и смотрит в сторону окна.

— В какой-то момент я уже сам не понимал, почему поступаю именно так. Потому что это правильно или потому что боюсь нарушить хоть один пункт устава.

Он наконец поворачивается ко мне.

Сейчас Рэммел выглядит просто уставшим. Не сердитым и не холодным.

И теперь я понимаю его…

Он каждый день помнил о том, что сделал его отец. Следил за собой, запрещал себе слабости, боялся любого неправильного решения. Боялся, что однажды кто-нибудь посмотрит на него и скажет, что он такой же.

А потом появилась я. Курсантка, которая зависела от его решений. Он хотел быть со мной, но одновременно считал это неправильным. Поэтому то подпускал меня к себе, то резко отталкивал. Говорил грубости, оскорблял, пытался заставить меня уйти, а потом включал полный контроль.

Он делал это, потому что чувствовал слишком много и боялся, что использует своё положение так же, как когда-то его отец.

Рэммел пытался держать меня подальше от того, что сам считал преступлением. Только не понимал, что делал мне больно. А я не понимала, почему он был так жесток со мной.

— Я заключил договорной брак, всё официально, где поставил пункт, что венчание только после того как невеста закончит академию. А до этого никаких внеуставных отношений.

Он делает паузу.

— А потом появилась ты. И начался хаос, меня приводило в ярость то, что я впервые не могу контролировать ситуацию. Я отчислил тебя, а потом вернул без положенного разбирательства. Перевёл в красный блок, хотя должен был сначала проверить документы и происхождение. Скрыл то, что могло повлиять на решение комиссии. И я не знаю, куда бы это всё зашло. Этого достаточно, чтобы сомневаться, насколько свободным был твой выбор.

Тишина звенит в ушах. Я не знаю что сказать, но безумно хочу, убедить его что всё не совсем так. Что не только он виноват.

— Когда они сегодня перечисляли мои нарушения, я почти не слышал их голосов, — с горечью отвечает он. — Мне казалось, снова зачитывают обвинение моему отцу. Те же слова. Почти те же формулировки.

Я снова смотрю на брошенный мундир, бутылку на столе, его напряжённые плечи.

— Ты не такой, как он, Рэммел. Я знаю.

— Сегодня я в этом не уверен.

— А я уверена.

Я обхожу стол, приближаясь к нему.

— Твой отец пользовался властью, чтобы подчинять людей. Ты нарушил правила, потому что хотел чтобы я осталась, но собственные правила диктовали другое. Давление, обязательства, тебе было трудно сломать всё.

Рэммел молчит. Его взгляд опускается на мои губы, а потом возвращается к глазам.

— Завтра я подам рапорт об отставке, — проговаривает он тише. — Я хочу, чтобы ты доучилась. — Они предложили сделку: ты остаёшься, если я подаю в отставку.

Он берет стакан отворачивает и делает большой глоток.

Сердце сжимается от потрясения, он правда жертвует собой и всем, чего достиг, ради меня?

Но радости не было, мне не нужны такие жертвы!

Не так я хотела…

Чёрт.

— Нет, — делаю шаг и обнимаю его сзади, Рэммел вздрагивает.

— Ты нарушил правила ради меня, но это не делает тебя преступником.

— Я в тебе не ошибся, Франческа, — произносит он, чуть поворачивает голову. — Ты готова отказаться от собственного обучения, за которое так держалась, лишь бы спасти моё.

— Если я докажу… — глаза обжигает. — Если докажу, что ты не виновен, ты ведь останешься?

Он долго не отвечает.

А потом поворачивается ко мне лицом. Во взгляде борьба разума с инстинктами — приблизиться или заставить меня уйти. Но отступить мы уже не можем.

Он встает вплотную, обхватывает меня за талию и прижимает к себе так крепко, что пропадает дыхание. На мгновение просто замирает, уткнувшись лицом в мои волосы, тяжело втягивает воздух.

А потом отстраняется лишь настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

В его взгляде уверенность в собственном решении и почти болезненная решимость всё равно остаться рядом.

— Рэммел…

Договорить он не даёт.

— Больше я не позволю им сделать тебя виноватой в моих решениях.

Он целует меня резко, почти сердито. Так, будто словами уже ничего не исправить и остаётся только острая необходимость удержать, прижать ближе, не отпускать.

Я чувствую на его губах горький вкус твейна. Резкий, обжигающий, он смешивается с его дыханием и только сильнее обостряет каждое прикосновение. Голова начинает кружиться, будто это я опустошила его стакан.

В его поцелуе чувствуется что-то прощальное, и меня это пугает. Я сильнее цепляюсь за его рубашку, не позволяя отстраниться.

Словно это последний поцелуй, который ему позволен здесь.

Его пальцы находят края моего мундира и сдвигают ткань с плеч. Мундир падает к ногам, а я хватаюсь за его рубашку, чувствуя, как напряжено его тело.

Он чуть отстраняется, голодно сглатывает, будто ждёт, когда я сама решу остаться или уйти.

Но я не уйду.

Поняв это, он захватывает мои губы вновь, поцелуй замедляется, становится влажным, горячим и безумно чувственным, что от этой медленной, почти бережной настойчивости я плыву.

Его ладони скользят по моей спине, сжимают талию, притягивая ещё ближе, Рэммел не собирается отпускать меня этой ночью.

В казармы я возвращаюсь под утро, разнеженная и немного сонная, потому что умудрилась уснуть у Рэммела на плече.

Сегодняшняя близость была бурной, отчаянной и одновременно трепетной.

После череды оргазмов Морстейн прижал меня к себе, гладил по волосам. Мы больше не затрагивали тему о том, что ждёт нас в будущем. И он не знает, что я собираюсь сделать, как только комиссия прибудет утром с вынесенным указанием.

Он тихонько разбудил меня и принялся собираться, планируя в этот раз сам провести построение.