Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 76
На миг мне кажется, что я действительно падаю с этой башни, где мы бесстыдно занимаемся любовью прямо под огромным флагом академии, над всей её территорией. Но вся эта академия — это его олицетворения.
— Рэммел… — цепляясь за Морстейна, кажется, я теряла сознание от невыносимого накатившего наслаждения.
Рэммел сжимается в меня, проникая так глубоко, а потом ещё и ещё, до боли впиваясь пальцами мне в бедра, что обрушивает на меня такую волну, что я захлёбываюсь собственным стоном.
Тело сжимается в него, принимая его ещё больше, и начинает пульсировать острыми, ослепительными ударами. Наслаждение прошивает меня насквозь, от самого низа живота до груди, горла, до колен и стоп.
Золотая иммерсия вспыхивает так ярко, что даже сквозь закрытые веки я вижу свет.
На несколько бесконечных мгновений исчезает всё: крыша, гроза, академия далеко внизу. Остаётся только Морстейн, его тело, его имя на моих губах и руки, которые удерживают меня над пропастью, пока я растворяюсь в них от блаженства.
Мне кажется, я лечу.
Не падаю. Но хочу ещё больше, вот так, сильнее.
Взмываю выше, чем смогли поднять меня собственные крылья.
Ещё, да…
Морстейн замирает на долю секунды, будто в последний момент вспоминает о чём-то важном.
Потом резко выходит из меня.
Я едва успеваю открыть глаза, когда он притягивает меня ближе за бёдра и делает ещё несколько коротких, судорожных движений рукой. Его дыхание окончательно срывается, тело каменеет, а пальцы впиваются в мою кожу.
— Франческа…
Моё имя звучит у него так низко и хрипло, что по телу проходит новая дрожь.
Тёплая густая влага обильно ложится мне на живот.
Морстейн тяжело выдыхает и всё ещё удерживая меня на парапете, будто даже сейчас не доверяет высоте ни единой части моего тела.
Его грудь ходит тяжело.
Тёмные линии иммерсии медленно тают на шее.
Но руки не разжимаются. Пальцы до сладкой, пронизывающей боли вдавливаются в мои ягодицы.
— Невероятно, — шепчу я всё ещё сбившимся голосом.
Мне так тепло в его объятиях, что не хочется отстраняться. Нас обволакивает запах близости — мускусный, терпкий, кружащий голову. И чувствую, как по животу всё ещё стекает влажное тепло, и я, наконец, решаюсь спросить:
— Но почему так?
Морстейн чуть отстраняется и смотрит мне в глаза. В его взгляде ещё тлеет недавнее безумие, но голос уже снова принадлежит ректору.
— Потому что ты собираешься учиться.
Его ладонь медленно проходит по моей спине.
— Когда оба партнёра находятся в иммерсии, зачатие почти невозможно предотвратить. Никакая защита не способна полностью подавить силу драконьей крови.
Я обдумываю его слова несколько секунд, а потом не выдерживаю:
— Предусмотрительно, — замечаю я.
Уголок его рта едва заметно приподнимается.
— Ты разочарована?
Морстейн наклоняется ближе, но не касается меня. Его взгляд неторопливо проходит по моему лицу, задерживается на губах, на сбившемся дыхании, на быстро дрогнувших ресницах.
Будто ответ ему уже известен.
— Ты бы хотела, чтобы я не останавливался?
В его голосе звучит лёгкая насмешка, но взгляд остается серьёзным и внимательным.
Он замечает всё.
И то, как я задерживаю вдох. И как пальцы сами сильнее сжимают ткань его мундира. И как я не отстраняюсь, хотя, наверное, должна.
Я не отвечаю, потому что это не может быть правдой. Всё происходящее невозможно. Он должен был отказаться от меня, как в тот раз…
Чёрт.
Почему один его вопрос вызывает внутри это дикое, щекочущее чувство? Я ещё никогда не ощущала себя настолько желанной. Не просто красивой или нужной, а желанной именно им.
Вспоминаю, что он говорил Аурелии. Он так и не увидел в ней ту самую женщину, хотя времени прошло достаточно.
Морстейн не торопит меня.
Только уголок его губ едва заметно приподнимается, словно моё молчание сказало ему намного больше любого признания.
— Можешь пока не отвечать, — произносит он.
Пока?
Не успеваю удивиться, как его ладони уверенно ложатся на мои плечи. Одним спокойным движением Рэммел разворачивает меня спиной к себе, будто заранее знает, что я не стану сопротивляться.
Его руки обхватывают меня сверху, укрывая, и притягивают к горячей груди, так естественно.
Чуть раскрывает крылья, заслоняя нас от ветра и колючих капель.
Напряжение постепенно уходит из плеч. Я расслабляюсь в его объятиях и смотрю вперёд.
Дождь тонкой серебристой завесой проходит над академией. Внизу темнеют крыши корпусов, блестит мокрый плац, вдали почти растворяются в тумане башни и тренировочные поля.
Над нами тяжело хлопает флаг Авангарда.
Я хочу спросить нова, о чем говорила Аурелия, что она может предпринять? Но останавливаю себя.
Не хочу портить этот момент.
Морстейн склоняет голову к моему виску. Его дыхание скользит по коже, тёплое и размеренное, но он намеренно не касается губами. Оставляет между нами эту крошечную дистанцию, от которой сердце начинает биться ещё сильнее.
Пути назад больше нет. Кажется, мы оба перешли ту черту, за которой уже невозможно сделать вид, будто между нами ничего не произошло.
Что теперь будет? И как поведёт себя майор, когда мы спустимся с этой крыши?
Тревога болезненно сжимает сердце.
Но думать об этом сейчас не хочется. Ещё несколько минут я хочу побыть здесь, в его объятиях, и не знать, что ждёт нас дальше.
— Красиво, — шепчу я.
Рэммел не видит, как мой взгляд беспокойно скользит по корпусам академии, мокрому плацу и тёмным башням, будто где-то там уже притаились последствия того, что произошло между нами.
Его руки смыкаются крепче.
— Да, — произносит он глухо, и по тому, как напрягается его голос, я понимаю: он тоже думает вовсе не о виде.
24.
Я отступаю от железного шкафа гардеробной, закрывая его на ключ, но невольно задерживаюсь перед зеркалом.
На меня смотрит кто-то другая, но точно не Франческа.
И когда же всё так поменялось?
Чёрный китель Авангарда сидит строго по фигуре, подчёркивая прямые плечи и талию. Его украшают золотые пуговицы и узкий золотой кант вдоль высокого воротника и такие же линии на манжетах. Такой же золотой аксельбант ложится на грудь. А на левой стороне груди поблёскивает знак КАВИ, в виде расправленных драконьих крыльев, заключённые в щит.
Чёрная фуражка с твёрдым козырьком, золотым шнуром и небольшой эмблемой дракона в центре.
Фуражка делает моё лицо строже, взрослее, и вместе с тем не могу оторвать взгляд от зеркала, рассматривая свои локоны волос бледно-золотого и чуть заостренное лицо с золотисто-серыми глазами с черными точками зрачков.
Рэммел меня в этом ещё не видел, но я уже скоро выйду на плац, ко времени, как он и сказал.
Поэтому в раздевалке никого, только я.
Я глубоко вдыхаю, расправляю плечи и прихватываю белые перчатки.
Пальцы дрожат так заметно, что я чуть не роняю их на пол.
Выхожу из гардеробной чёрного блока, и сердце тут же срывается куда-то вниз, будто я снова стою на краю башни перед полётом.
Только сейчас гораздо страшнее. Тогда у меня хотя бы не было времени задуматься, а сегодня я не спала почти всю ночь, снова и снова представляя этот момент.
Как выйду на плац и как на меня посмотрят.
Что будут говорить и примут ли меня вообще, увидев чёрную форму Авангарда на той, которая ещё несколько дней назад стояла в строю зелёного блока почти самой последней.
Приютская выскочка. Вот что они скажут.
Но сердце замирает, когда я вспоминаю полёт над академией, эти маленькие корпуса, плацы и шеренги, и сразу становится немного легче.
После полёта с башни прошло всего несколько дней, но они стали самыми умопомрачительными в моей жизни.
Я до сих пор не успела до конца поверить в случившееся, когда Рэммел вызвал меня и положил передо мной документы о переводе. Что свои слова исполнить в приказ срочного порядка.