Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 62

Он высвобождает мои волосы из-под кителя.

Пряди рассыпаются по плечам, щекочут шею, и я вздрагиваю от этого почти детского ощущения.

Морстейн не убирает руки сразу.

Его пальцы замирают у моего воротника.

Секунда.

Другая.

А потом он всё-таки не выдерживает.

Обхватывает меня поперёк талии и притягивает к себе плотно, резко, так, что спина упирается в его грудь, а весь воздух выбивают из лёгких.

— Майор…

— Тихо.

Просьба, сказанная голосом человека, который сам держится на последнем усилии.

И во мне что-то ослабевает, будто наконец распускается тугой узел, которым я столько времени стягивала себя изнутри.

Я впервые чувствую в нём не угрозу. Не власть ректора. Не холодную неприступность Морстейна.

А силу, на которую можно опереться.

Хотя бы на мгновение.

Я позволяю себе это страшное, невозможное, почти запретное чувство. Просто закрываю глаза и прислоняюсь к нему, чувствуя за спиной его грудь, его дыхание, его руки на моей талии.

Какое же это блаженство — не бороться. Не доказывать и выживать.

Просто довериться тому, кому я так отчаянно жаждала довериться с самого начала.

Рэммел опускает лицо к моим волосам, будто это движение требует от него усилия. Будто он всё ещё может остановиться — и всё равно не останавливается.

Его дыхание касается моей макушки, скользит ниже, к виску, к прядям у шеи.

Я замираю.

А он вдруг втягивает воздух глубоко, грудью, почти жадно. Так, словно мой запах ударяет ему под рёбра. Словно он пытается не просто почувствовать его, а запомнить. Забрать с собой. Удержать в себе хотя бы так.

Его пальцы на моей талии сжимаются крепче, так, что я понимаю: он тоже не спокоен. Совсем не спокоен.

— Франческа… — выдыхает он мне в волосы глухо.

И от этого голоса, произнесённого моё имя так близко, у меня подкашиваются колени.

В нём слышитья только голодная, почти болезненная нежность мужчины, который слишком долго запрещал себе просто хотеть.

— Как же ты пахнешь, Франческа, — шепчет он.

Сердце стучит быстро-быстро.

Это почти больно и настолько хорошо.

И именно поэтому опасно.

Мне хочется задержать этот момент. Растянуть его. Спрятать где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда всё снова станет холодным и невозможным, можно было достать это воспоминание и верить, что могу быть желанной.

Он действительно держал меня именно так. Будто я для него не ошибка.

А — его.

Эта мысль ударяет в грудь так сильно, что я почти разворачиваюсь к нему.

Почти поднимаю руку, чтобы коснуться его лица. Почти говорю то, что рвётся наружу уже слишком давно. Что я — его истинная.

Но в последний миг я резко одёргиваю себя.

Даже не думай, Фрэнс.

Сейчас всё действительно может казаться хорошо, но что, если я скажу, он вновь станет холодным и недосягаемым, как в тот день?

Я перестаю дышать, будто в сердце вогнали ледяной шип, когда вспоминаю тот его взгляд.

Неумолимо холодный и презрительный.

Взгляд, который смотрит на меня как на досадную ошибку. На пятно на идеально выглаженной форме. На нечто нелепое, неправильное, посмевшее приблизиться к тому, что всегда считало себя недосягаемым.

К нему.

К Рэммелу Морстейну.

Нет. Нет, нельзя. Ни в коем случае.

Запрещаю себе.

Внутри настоящая битва, мучительная и жестокая.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Я не сразу понимаю смысл сказанного.

Потом смысл всё-таки доходит. Я резко разворачиваюсь к нему.

— Что?

Его пальцы ещё касаются моего воротника, будто он только что поправлял форму, а не волосы. Большой палец скользит по коже шеи там, где бешено бьётся пульс.

— Я сказал, — повторяет, — мне нужно поговорить с твоим отцом. У меня есть к нему пара вопросов по поводу твоего происхождения?

Я раскрываю рот, но не могу произнести ни слова.

— Кто-то слишком уверен, что можно это так легко скрыть, — продолжает он всё тем же ровным, почти офицерским тоном, — я хочу услышать объяснения лично.

У меня холодеет спина.

Я слишком ясно представляю этот разговор: отец, его сухое лицо, имя Аурелии, моё имя, вопросы о крови, о происхождении…

А потом всплывает самое опасное.

Истинная связь.

Если отец узнает, что я истинная ректора Морстейна, скандал уже невозможно будет остановить.

Я сама ещё не понимаю, что с этим делать. А он?

Как отреагирует Рэммел, если услышит это?

Вдруг для него эта связь станет помехой? Ошибкой? Тем, что разрушит его планы?

Нет.

Так рисковать нельзя.

— Майор, я сама хочу сначала с ним поговорить, — отвечаю, собираясь с мыслями.

Впрочем, после этого заявления туман окончательно схлынул.

Строгий взгляд Рэммела, неумолимо темных глаз с холодным блеском в их глубине, заставляет меня всё ещё волнительно вздрагивать.

Он чуть прищуривает взгляд, и, кажется, я знаю, что хочет сказать, поэтому опережаю, отстраняясь, разрывая объятия, и беру в руки дневник.

— Вы всё испортите, майор. Это доведёт до скандала, а мое положение в семье слишком шаткое. Мой отец любит свою старшую дочь, и для него может показаться, что я… Хочу разрушить всё.

Говорю я на одном дыхании и ещё больше осознаю масштаб скандала, который может разрастись.

Кажется, мне удалось достучаться до его здравомыслия.

— Тогда тебе это нужно сделать в срочном порядке. Как собираешься, предупреди меня, я скажу Алексу, чтобы он тебя довёз и забрал обратно в академию. Но после, — понижает голос до грудных вибраций, — я хочу, чтобы ты мне рассказала всё, о чём вы говорили и что сказал офицер Лебланд. Я хочу знать о каждом твоём шаге, Франческа.

Челюсти майора напряжённо сжимаются, будто его могло что-то тревожить.

Это попытка контролировать или ревность или что-то другое? Что-то мне подсказывает, что всё вместе.

— Господин ректор…

— Рэммел, — поправляет он.

— Нет, я не могу так…, — хмурюсь.

— Говори, курсант, — усмехается он, даже не обидевшись.

— Я могу попросить не наказывать сильно Аурелию…

Лицо Морстейн становится мгновенно каменным.

— Она сделала это, потому что боится потерять… тебя, — выдаю я стремительно.

Рэммел возвращает на меня жесткий взгляд.

Сердце колотится тяжело и рвано. Взгляд майора становится ледяным.

— Это военная академия, курсант Дирсти, — произносит он тихо, но так жёстко, что у меня холодеет спина. — Здесь страх, ревность, обида или личная привязанность не дают права уничтожать другого человека перед строем.

Я сглатываю.

— Но она…

— Ни одного “но”, — отрезает Морстейн. — Сегодня она использовала твои личные записи как оружие. Завтра такой курсант использует чужую слабость в боевой ситуации. И тогда пострадает уже не самолюбие, а люди.

Я замолкаю.

А Морстейн переводит дыхание, всё ещё так же сердито и напряжённо.

И в этот миг меня почему-то пробирает сильнее, чем от его слов.

Он защищает меня.

Да.

Но от этого его голос не становится мягче, взгляд — теплее, а сам он — другим. Передо мной Морстейн. Жёсткий. Холодный. Непоколебимый. Мужчина, который привык решать, приказывать и не отступать, если считает себя правым.

И я не понимаю, хорошо это или плохо.

Потому что когда вся эта холодная неумолимость была направлена против меня, она ранила так, что я до сих пор помню, как трудно было дышать.

А теперь он будто разворачивает её в мою защиту.

И от этого внутри становится неспокойно. Потому что я вдруг понимаю: он не изменился.

Просто сейчас я оказалась по другую сторону его гнева.

— Завтра у тебя начинается блок по иммерсии, — переводит тему разговора. — Его буду вести я лично. Буду учить тебя правильно иммерсировать в драконицу.

После всего, что уже было между нами, это слово звучит почти неприлично. Ну конечно, вам же так нравится строить нерадивую курсантку, майор, вы получаете от этого особое удовольствие.