Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 61

Большой палец скользит по моим губам, и я сама понимаю, чего он хочет. Сжимаю губы вокруг него, глуша очередной сорванный стон.

Рэммел шипит у моего виска:

— Вот так.

Начиная двигаться ещё глубже, тяжелее. Кушетка тихо скрипит под моими ладонями, в которые я упираюсь.

Точек, еще и ещё, беспрерывно.

Сжимаю губы плотнее на фаланге его пальцев, чувствуя, как от каждого движения внутри меня расходится жаркая, почти невыносимая волна.

Брюки стягивали бёдра, не давали раскрыться шире. Рубашка сбилась под грудью. Его мундир тёрся о мои ягодицы грубой тканью. Пуговицы холодно царапали кожу, вызывая сладкую боль.

Это было неудобно.

Неловко.

Неправильно.

И заставляло задыхаться.

Рэммел сжимает грубо бёдра, приподнимая, меняя угол, и я едва не вскрикиваю снова.

Зажмуриваюсь, но он второй рукой развернул моё лицо к себе.

— Смотри на меня.

Я не могла смотреть нормально — только через плечо, сбоку, сбитым, горящим взглядом.

Его глаза стали совсем тёмные.

Не холодные, которыми он останавливал строй.

Сейчас он смотрел так, будто вся его выдержка сгорает, а вместо неё осталась только жадная, мучительная необходимость чувствовать, как я принимаю его.

Он двигался уже быстрее.

Властно.

Каждый толчок проходил через меня до самого дыхания, выбивал из груди приглушённый стон, который тут же оставался под его ладонью. Чёртова кушетка начинает биться о стену, но тело всё равно откровенно подавалось ему навстречу, само, стыдно, безнадёжно ритмично.

Его рука на моём животе сжимается крепче.

— Умница, — произнёс он глухо.

Всё во мне было раскрыто для него: дыхание, дрожь, жар, каждый сорванный звук, который он заставлял меня глушить.

Он сам терял контроль.

Из-за меня.

Я вспоминаю Морстйна на плацу, как он смотрел на меня. В его глазах я увидела столько сосредоточенной, волевой решимости защитить меня… Боже, не только от Аурелии, а от… всего…

И вдруг среди жара, стыда и сбившегося дыхания я понимаю: дело уже не только в теле.

Не только в его руках. Не только в том, как он держит меня, будто мир снаружи исчез.

Я хочу, чтобы связь состоялась.

Хочу, чтобы метка проявилась.

Хочу, чтобы именно он стал тем, от кого меня уже невозможно будет отделить. И вычеркнуть.

Эта мысль ударяет опьяняющим осознанием.

Внизу живота начала собираться тугая, тяжёлая волна. Я напрягаюсь, вцепившись в его руку, которая обхватила меня поперек талии, пытаясь удержаться на краю, но Рэммел только крепче прижал меня к себе и брал с необузданной страстью.

Пока меня не накрывает яркой вспышкой блаженства.

Тело само отталкивается от кушетки, выгибается, и я откидываюсь назад, прямо на его грудь, садясь на него плотнее.

Затылок ложится ему на плечо, а волосы рассыпаются по чёрному мундиру золотистой волной — мягкие, светлые, живые на фоне строгой тёмной формы.

Рэммел резко втягивает воздух.

Словно именно этот вид добивает его окончательно.

Морстейн делает ещё несколько движений глубоких и беспощадных, почти болезненными рывками.

Я выгибаюсь струной у него на коленях, задыхаюсь, ловя ртом воздух. Перед глазами вспыхнула темнота. Всё тело сжалось вокруг него, дрожа, растворяясь от удовольствия.

В его опытных ласках так много наслаждения, о которых я не подозревала, захлёбываясь от удовольствия.

Рэммел резко втягивает воздух.

Его рука на моём животе дрогнула.

Следуют ещё несколько рваных, тяжёлых движений, уже не таких выверенных и сдержанных.

Я чувствую, как его тело напряглось за моей спиной. Как сбивается дыхание.

Как он входит в меня последний раз — предельно глубоко, вжимаясь пахом в ягодицы. И замирает.

Тяжёлый, горячий, почти неподвижный.

Его дыхание падает мне на шею толчком. Мы дышим тяжело и сбивчиво, твердая грудь за моей спиной упруго вздымается.

Несколько секунд мы просто сидим так, соединённые вместе. С полуопущенными брюками, распахнутым ремнём и тишиной за дверью.

Я делаю судорожный вдох и туманно приоткрываю ресницы, встречаясь с его потемневшим, слишком внимательным взглядом.

— В следующий раз, когда кто-то решит тронуть твои вещи или твоё имя, — говорит он у моего виска, — ты сначала идёшь ко мне. Поняла?

Отталкиваюсь от него, отрывая взгляд, и встаю с его колен. Быстро натягивая брюки.

Взгляд я прячу очень старательно, хотя это невозможно, наверное, и лицо красное, щеки болезненно горят.

Не могу поверить, что я так смогла, здесь, в этом кабинете, на коленях у ректора.

Хочется провалиться под землю, раствориться, лишь бы исчезнуть из поля зрения Рэммела Морстейна.

А вот он, в свою очередь, выглядит до неприличия расслабленным. Даже брюки застёгивать не спешит, словно мы не в медпункте, не в чужом кабинете и сюда не может в любой момент войти кто угодно.

Чёрт.

Я начинаю торопиться ещё сильнее.

Пальцы не слушаются: цепляются за металлическую бляшку, соскальзывают, снова хватают ремень, и от этой дурацкой возни щёки вспыхивают ещё сильнее.

— Я могу помочь, — слышу голос майора.

Да, он действительно сейчас смотрит на меня и не скрывает веселья от того, как я пыхчу.

— Я справлюсь, майор Морстейн, — выдыхаю резко и наконец застёгиваю пряжку.

Он всё ещё смотрит. Но теперь по-другому, внимательнее, тяжело, словно он вдруг перестаёт видеть во мне растерянного курсанта, застёгивающего брюки дрожащими пальцами.

И видит женщину, которая всё равно поднимает подбородок.

Не просто смотрит, а запоминает каждое моё неловкое движение, каждую дрожь в пальцах, каждый сбившийся вдох. И от этого внутри снова опасно тяжелеет низ живота.

Нет. Нет. И нет. Хватит.

Я дёргаю край рубашки, заправляя её в брюки, и заставляю себя поднять подбородок.

— И вам, кажется, тоже стоит… привести себя в порядок, — добавляю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но взгляд невольно срывается ниже.

Всего на мгновение.

Проклятье.

Я тут же отворачиваюсь.

— Оденьтесь, пожалуйста, — сердито прошу.

— Смотрите, курсант Дирсти, — лениво произносит он. — Я разрешаю.

Я тяну в себя горячий воздух, злюсь и одновременно пытаюсь себя обмануть, что не хочу слышать этот голос, не хочу продлить этот момент.

Хочу…

Как же приятно кружиться голова.

— А вы ещё меня упрекали в дисциплине, хотя сами её нарушаете.

Я слышу, как стул под весом Морстейна чуть скрипнул о пол, он выдержал нас благодаря лишь металлическим ножкам.

Морстейн подается вперед и поднимается, не спеша приводит брюки в порядок — звякнул ремень, зашуршала ткань. Он делает шаг ко мне, и по плечам тут же будто стекает горячая лава. Тело всё ещё помнит его слишком остро. Постыдно. Невыносимо живо.

Каждый шаг отдаётся тяжёлым жаром и теснотой от проникновений, и от этого мне хочется ещё быстрее застегнуться, спрятаться, стать прежней.

Но прежней я уже не почувствую себя ни на мгновение.

— Никто сюда не войдёт. Я заблокировал дверь. После того, как ты села ко мне на колени, курсант Дирсти, я всё-таки вспомнил о дисциплине.

Морстейн больше не улыбается. Он молча берёт мой китель с края кушетки и встряхивает его одним коротким движением.

— Руки.

— Я сама.

— Франческа.

Он произносит мое имя без тени приказа, и оно в его устах звучит безумно красиво.

И почему-то именно поэтому я подчиняюсь.

Просовываю руки в рукава, упрямо глядя в сторону, будто не замечаю, как он поправляет ткань на моих плечах.

Но я замечаю.

Каждое движение.

То, как он не торопится. Как не пользуется моей растерянностью. Как не касается лишнего, хотя мог бы.

Он просто приводит форму в порядок так внимательно, будто это не китель, а моя защита.

И именно от этого у меня сбивается дыхание.

Грубость я бы выдержала. Насмешку — тоже. А вот это молчаливое внимание почему-то вытесняет воздух из груди.